Iberiana – იბერია გუშინ, დღეს, ხვალ

სოჭი, აფხაზეთი, სამაჩაბლო, დვალეთი, ჰერეთი, მესხეთი, ჯავახეთი, ტაო-კლარჯეთი იყო და მუდამ იქნება საქართველო!!!

● Энциклопедия русской души-III

Ерофеев Виктор

Энциклопедия русской души

Часть III

 

имена-отчества
У каждого русского, на удивление иностранцам, есть не только имя, но и отчество.
– Русский без отчества, как мужчина без трусов, – сказал мне старый римский профессор филологии.
Поверхностное наблюдение. Но даже мой русский друг, большой любитель имен-отчеств, который знает всех русских по именам-отчествам, относится к именам-отчествам как к вспомогательным элементам. В отличии от него, я уверен, что имя-отчество, соединяясь цугом, создает картину человека и представительствует за него даже при полном его отсутствии.
Россию погубили имена-отчества. Именно благодаря отчествам могла возникнуть такая пагубная идея воскрешения отцов. Русский таскает на себе отца в течение всей жизни в качестве отчества.
Мертвый груз.
мат
– Зачем у нас мат? – спросил я его.
– Мат надо хранить как зеницу ока, – наказал Серый. – Мат – наше топливо. Как керосин. Его нельзя разбазаривать.
– Россия развалится?
– Ты что, журналист? – удивился Серый. – Россия хороша как раз тем, что непредсказуема. Это ее конституция, и кто этого не понимает, тот мудак. Россия может развалиться – запросто! А может не развалиться. Россия может победить немцев, а проиграть финнам или еще каким папуасам.
Я посмотрел на Серого. Вид у него был берложий.
Grattez le Russe, et vous verrez un Tartare
(Поскребите русского, и вы найдете татарина), – говорят французы.diraisje.
Русский – человек-исповедь. Совсем не надо для этого обстановки движущегося предмета: поезда или самолета. Как перезрелый гранат, русский взрывается и истекает исповедью в самый неподходящий момент. Или как гнилой гранат. Скорее, как гнилой. А может быть, все-таки как перезрелый.
отношение иностранцев к россии
Серый считал иностранцев обмылками и никогда не интересовался их мнением о России. Он ценил неподдельное чавканье русской жизни.
– Зачавкала! – одобрительно жмурился Серый, прислушиваясь к событиям жизни.
Он любил мутность русского человека.
– Ты погляди, – говорил он мне, – как безобразно мутен русский человек. Он озадачивает жизнь. Она не знает, чего он хочет. Он срывает с петель ход жизни и ставит жизнь раком.
– У него паралич воли, – говорил я.
– Хуйня все это, – незлобно отзывался Серый. – Ты лучше прислушайся к этому вечному хрипу русского мужика, как он сипит и говнится.
Я уходил на цыпочках прислушиваться и возвращался в полном умилении.
– Ну что, меняешь взгляд на Россию? – подмигивал Серый. – Про Россию никто не подобрал верных слов. Одни бьют себя в грудь и клянутся в любви и верности. Не верь их клятвам. Другие, подражатели немцев, которые надели немецкое платье и думают про себя многое – они, конечно, ублюдки, но хотя бы ясны. А эти – они вроде бы делают вид, что любят, а сами подмахивают с пользой для себя. Может, до них что-то доходит, но они глухие. Россия – это хрюканье. Если не хрюкаешь, тебе тут нечего делать. Иди в интеллигенцию и придумывай теории.
– Не хочу! – невольно вырвалось у меня.
– Россия по-умному не гордится умом. Она его топит, как котенка, но не потому, что любит утопленников, а потому что ум мешает жизни.
– Ах, Серый, – заплакал я.
– На России мир держится, – сказал Серый, залезая под одеяло.
плакун-трава
– Серый, сыграем в жмурки? Ты – гений этого гнилого места. Не Пушкин, не Достоевский, а – ты. Ты – гений. Ты – шаман. Нечленораздельный человек. Ты держишь в руках братву, ты крутишь русскую политику, вершишь судьбы армии.
– Солдаты – необученные, – сказал Серый. – Мрут, как мухи.
– Ты – Спартак и ЦСКА, ты спускаешь мочу в попсу, ты болельщик отечественных команд, ты – вой стадиона, судорога трибун, ты насосался крови, ты грандиозный клоп, ты – друг Христа, большевик, автор русских сказок, три богатыря в одном лице, трое братьев, от старшего до дурака, серый волк и Иван-царевич, владелец всех джипов, молодой месяц над снежным полем, ты – все русские тараканы в ванных и на кухнях, ты – кровавое воскресенье, седьмое ноября, великий почин, день победы, ты – герой Советского Союза, ты – пивная, ты – мое раздвоение, пребывание между двух невест, моя неустроенность, моя бестолковость – вот почему смывается русское знание, не идет вперед цивилизация, ты держишь Россию за пизду. – Я – плакун-трава, – застеснялся Серый.
Пятизвездочный морг

новая встреча
Потом я его долго не видел. К каким бы ухищрениям ни прибегал, я не мог его видеть. Я познакомился с ним случайно, в том измерении жизни, в которое боялся зайти, не зная из него выхода. У меня есть такие завороты головы, когда мне думается, что мои мозги делают мертвую петлю. В той жизни, где метро, булочная, издатели, дети, Серого нет и быть не может. Гений места никогда не имеет места быть. Есть только напряжение, схожее с ясновидением. Не повод обращаться ни к анаше, ни к героину. Я и сам – героин.
Тогда я стал путешествовать. Я видел разные вещи. Я видел миражность Мали, пингвинов с розовыми бровями на скалах возле Кейптауна и вертикальную аскезу Индии, я ушел на Тибет, потому что там живут самые правильные люди этой земли.
И когда возвращался, я думал о Сером, мне хотелось ему задать несколько вопросов. Я встретил Серого совершенно случайно, на автобусной остановке, когда, отдав в ремонт на улице Обручева свой неновый автомобиль, собирался ехать домой.
– Отъездился? – сказал он.
– Я был на Тибете, – не без гордости сказал я, может быть, даже желая его чуть-чуть уязвить.
– На хуй мне твой Тибет? – сказал Серый. Он сел в автобус и уехал.
живое средневековье
Агенты по торговле недвижимостью, участковые врачи – все те, кто имеет каждодневный доступ к простому народу, поражаются степенью его одичалости.

За фасадом большого города, в недрах “убитых” коммунальных квартир, с гнилым серпантином наружной электропроводки, “жучками”, крючками, затворами, синюшными стенами, битыми стеклами, рассохшимися подоконниками, оторванными дверными ручками, тазами, затхлостью, там, где улица начинается с коридора, трубы слезятся, в уборных дворовый холод и голая лампочка, расселена Русь, которая до сих пор продолжает допетровские времена. Случайно ошибешься номером телефона – откликнется из глубины колодца невменяемый голос – с размаху въедешь в средневековье.
Неадекватность самых элементарных представлений, фантастические образы мира, скопившиеся, роящиеся, размножающиеся в головах, малиновые прищепки и дуршлаги, под отклеившимися, повисшими изнанкой обоями – газетные желтые лозунги, осуждающие не то Бухарина, не то Израиль, вонь ветхого белья, дрожащие руки со вспухшими венами, хитрость таракана, за которым гоняются с тапком в руке, изворотливость, непомерные претензии на пустом месте, неприхотливость, чудовищный алкоголизм, неподдающаяся анализу отсталость при работающем весь день телевизоре, ссоры, свары как норма жизни, ябеды, пересуды, сплетни, ненависть, крохоборство, нищета – весь этот ком слипшегося сознания перекатывается по всей стране. Дохлое пушечное мясо, непредсказуемый фатализм, готовый фарш для самой низменной демагогии, недобрый прищур, припизднутый рокер, маньяк с лобзиком, неизбывный запашок газа, неустойчивость реакций, болезни всех видов, физическое уродство, необъяснимая гордость за прожитые годы, нестриженая седина, паралич воли, неумение суммировать свой опыт, безграмотные понятия об истории хотя бы вчерашнего, прожитого ими же, как свидетелями, дня, мозговые узлы карикатур с неизбежным Хрущем и бровастым хануриком, поклонение силе, нечеловеческая слабость – вот тот люд, который живет – не живет, но который есть и с которым мы слишком редко считаемся как с реальностью.
Дребезжат в их комнатах слабенькие серванты.
Сплетение бреда и ссылка на шурина, когда доказываются недоказуемые вещи, когда наивность – нежнейшее из слов, которое можно подобрать, характеризуя их мысли – какое испытание для любого человека, который выбрал своей религией любовь к ближнему, какое издевательство над ним.
Моль изъела плюшевые подушечки.
Надежда на то, что коммуналки расселятся, тоже наивна. Коммуналка как свет непогасшей луны – норма русской ментальности. Она же – модель взыскуемой соборности. Засраные подъезды и подворотни, непрочищенные, засоренные, как мусоропроводы, пещерные люди метафизичны. Их разрозненная посуда, гнутые ложки-вилки подотчетны лишь божественному суду. Они понижают представление о человеке, контакт с ними чреват самыми эмигрантскими мыслями, совместное проживание рождает мысли об аде.
Запущенная Россия, которая никогда не проветривалась, никогда не была удостоена человеческого слова, не понимала логики своего развития – сколько таких людей? миллионы? десятки миллионов?
Средневековье без средневековых символов веры, воплощенное в образы кому-то очень близких людей, не учитывается при разговоре о стране, где выставляются напоказ подсвеченные французами фасады сталинской архитектуры, которые посреди новейших построек кажутся чуть ли не итальянским городом. Надо ли говорить, что Русь с голой лампочкой, наследство допетровского, дореволюционного, советского и сегодняшнего времени, безынициативна настолько, что на ее фоне Обломов покажется Штольцем, и мы призваны с этим “пассивом” считаться?
Всегда найдется ватага доброхотов, которые бросятся бешено выступать против средневековья, приводить примеры счастливой соборности, с устойчивым графиком дежурств по уборке мест общего пользования, со скромным уютом и гуталином, когда жилички ходят в восточных халатах, сидят на диванах, задумчиво поджав ноги. Они закричат: что же народ мог сделать? Вот именно – что? Я знаю этих доброхотов наперечет. Они делают свою работу настолько грубо, что по природе не дуэлеспособны.
Помимо них есть огромное количество людей, которые возьмутся защищать всех этих средневековых существ: они прошиты общими токами, им жалко пьяных, жалко старух, брошенных без помощи. Мне по отдельности тоже многих жалко. Но всю эту жалкую массу мне не жалко, она тащит Россию на дно.
Конечно, легче всего отнестись к ней язвительно, сыграть на панических настроениях, запугать, как и поступают те, кто вступает с ней в контакт и теряют быстро терпение. Можно попробовать отнестись к ней по-христиански и возлюбить. Но как бы к ней не относиться, она, эта масса, превращена волей случая в электорат, имеет голос и ничего общего не имеет с демократией.
Что с ней делать? Обманывать? Отмывать? Перевоспитывать? Ждать, пока перемрет?
Но последнее иллюзорно – старики тащут за собой внуков, правнуков, которые тоже становятся на карачки.

После первого петушиного крика молодости от них больше нечего ждать, кроме рабской зависимости от вечного повторения. Все идет по кругу. Остается одно – поместить их в концлагеря.
Но они там уже и так.
неуклюжесть
В каждом русском есть своя неуклюжесть.
Иван Петрович слишком толст. У него ремень под брюхом.
Василий Васильевич слишком обносился. У него дыры в обоих карманах.
Николай Иванович никогда не стрижет ногтей на ногах. Они у него сами собой подстригаются.
У невесты с зубами рваная ночная рубашка. Из нее аппетитно вываливается немытая сиська.
Мария Николаевна не пользовалась ни разу в жизни туалетной бумагой. И ничего – осталась жива.
Вот почему у русских сильный балет.
мелкая совесть
Как-то я встретился с одной мелкой совестью нашей нации. Совесть предложила мне сделать беседу для газеты. Она стала рассказывать, как мальчишкой во время войны сбежала из детского дома, потому что там было невыносимо, проехала “зайцем” всю Сибирь и, поскольку Россия полна добрых людей, ей помогли добрые люди, которым она благодарна. Они не сдали совесть обратно в детдом.
Я спросил, почему было так невыносимо в детдоме, и, выслушав ответ, сказал:
– Получается неувязка: добрые люди помогли вам бежать от злых детей и злых воспитателей.
Мелкая совесть удивилась, как будто в первый раз об этом подумала, беседы не опубликовала.
Русские переоценивают не только самих себя, но и своих детей. В каждом отделении милиции расскажут об их подвигах. В русском детском мире полагается быть жестоким. Мне рассказывали уличные проститутки, что самое страшное – оказаться во власти подростков. Знакомый бандит, свидетель рассказа, кивнул:
– Так везде. И в зоне. И тут, в Москве. Пацаны звереют. Бьют до смерти.
Драку заказывали? Ничего не изменилось со времен моей школы, где на перемене можно было влегкую получить по морде – просто так
таланты и поклонники
Мне рассказывал французский посол, из русофилов, что у нас – он много ездил – в каждой церкви так замечательно поют. Голоса – посол восторженно взмахнул рукой – поднимаются к куполу, омывая лики святых угодников, навстречу Спасу. На свету, особенно в солнечный день, виден их непорочный музыкальный состав, и они растворяются в поднебесье. Такой талантливый народ. Я с ним согласился.
несознанка
Некоторые считают, что русские уходят в несознанку с тем, чтобы выкрутиться. Все равно, как рыба уходит на дно. Но,

по-моему, русские уходят в несознанку, потому что это нормальное состояние их сознания.
счастье
Как хорошо ничего не чистить, не отмывать. Пусть все окажется неотмытым.
непонятно что
Разве герои сказки – нация? Они – из сказки. Взгляните на себя. Мы – сказка.
польза
Любимым напитком Серого был чефир. Кому кактус, а кому чефир. Делал ли Серый детишкам свистульки из глины? Из орехового прута? Или самокаты? Посадил ли он клен? Или только курил, наклонившись низко к столу?
Если в тех автобусных измерениях жизни, где живет опустившийся усталый народ, где обитает Клавдия Федоровна и все остальные несчастные люди, где у Ирины Борисовны взламывают дверь, чтобы забрать сломанный телевизор, заводится Серый, то, возможно, все решается очень просто. Какая польза от убийства Серого? Во-первых, он не будет мешать прогрессу. Во-вторых, разрушится сказочное измерение России. В-третьих, она перестанет быть мутной.
человек-исповедь

Они по-своему правы, но, как всегда, не заглядывают глубже феноменологии.
– Поскребите русского, и вы найдете исповедь, –

удавка
Стук в окно.
– Кто там?
– Это мы! Силовики! Я зажег свет.
– Вы еще живой? – недовольно спросил Пал Палыч.
– Живой, – недовольно ответил я.
– А чего пропали?
– Заболели? – просунулся Саша.
– Скорее, выздоровел.
– Встречаетесь с ним регулярно? – прищурился Пал Палыч.
– Бывает.
– Ваше впечатление? – спросил Саша. – Противный?
– Нормальный, – ответил я.
– Будет с нами сотрудничать? – спросил Пал Палыч.
– Куда он денется! – рассмеялся Саша.
– А вы не смейтесь, референт, – нахмурился я. – Дайте мне еще время на размышление.
– Ты не тяни, – захрипел Пал Палыч. – Страна дурит.
– Удавку сзади и конец Серому, – шепнул доверительно референт. – Поздравьте Пал Палыча, ему новую бляху дали.

– Да ладно тебе, – притворно смутился Пал Палыч.
– Дуги золотые, обруч, листки сельдерея, – ликовал Саша.
– Двух дельфинов, сходящихся хвостами, забыл, – не выдержав, просиял Пал Палыч. – Помните, как я вас учил? Половину преступлений провоцируют сами потерпевшие, – быстро заговорил он. – Надо ходить в ватниках, в вязанных шапочках, дамам – тоже в ватниках, на низких каблуках, в темные переулки не заходить.
Силовики исчезли.
за секунду до кончины
Серый зажег свечи, врубил Вивальди.
– Луноход, полный ход! – осклабился Серый, запуская на ковер тело невесты с зубами. На теле невесты две кнопки страсти и один пятачок безумия. На теле невесты Серый воссоздал большой стиль советской галантереи образца года: васильковый пояс от чулков с резинками, болтающимися на больших белых пуговицах. У пуговиц удивленное выражение лица. Сам Серый нарядился в голубые кальсоны с тесемочками. Невеста поползла по ковру на локтях и коленях. Он – давай фотографировать.
– Одуван ты мой эротический, – подобрел Серый, когда невеста уперлась в угол. – На подоконник! Она вскарабкалась.
– Покажи письку!
– На! – сладострастно застеснялась она, сунув лицо в волосы.
– В лифт!
Она помчалась на лестницу, тряся резинками.
– В ванну!

Невеста поплыла в ржавой, чмокающей посудине.
– А сними меня, как я писаю!
– Ну, давай, – нехотя сказал Серый, не поощряющий женской инициативы.
Невеста выпустила желтую струю в ванну.
– Какие вы, все-таки, женщины – гадость, – сказал Серый, переводя кадр. – Когда ссыте, у вас моча по волосам течет.
– А сними меня, как я какаю! – не унималась невеста.
– Ты попу как вытираешь: снизу вверх или сверху вниз?
– Понятия не имею, – пожала плечами невеста.
– Всем спасибо! – закончил съемку Серый. Когда Серый проявил фотографии, он выглядел огорченным.
– Одуван ты мой нефотогеничный, – задумчиво сказал он.
Невеста вырвала у него из рук фотографии и побежала показывать мне:
– А это я, за секунду до кончины! – с гордостью заявила она. – Скажи: классно!
половина россии – негры
Лена – русская негритянка. Теперь она ведет ночную программу о сексе, но было время, когда она в нем совсем не разбиралась, путала мужскую мастурбацию с сонным почесыванием в паху. Мы познакомились в Нью-Йорке. Мне нужно было увидеть Гарлем, и она помогла найти нужных людей. Мы ехали в такси, и белый лысый таксист спросил:
– На каком языке вы разговариваете?
– По-русски, – ответил я.
– Вы русский?

– Да.
– А почему она говорит по-русски?
– Она тоже русская.
– Как?
Я подмигнул Лене.
– Половина русских – негры, – сказал я.
– Как?
– Так, – спокойно ответил я. Шофер резко затормозил и выругался.
– А еще говорят, что у нас свобода печати! – вскричал он. – Они даже не могут сказать, что половина русских – негры!
Я сначала рассказал эту историю как анекдот, но оказалось, я был прав.
ремонт
– Я не смерти боюсь, я ремонта боюсь, – сказал Серый, когда в пьяном виде вел жигули по Ленинскому проспекту. Он закрывал один глаз ладонью, чтобы лучше видеть.
Страна вечного ремонта. Здесь все так подгнило, не успев созреть, что, за что ни возьмись, чтобы сделать ремонт, надо начинать сначала, а лучше всего и вовсе не начинать.
описание внешних особенностей
Я придерживался традиционной ошибки: верил в описательность России. Всякий, кто брался писать о ней, думал, что русский имеет хотя бы оболочку нормального человека. У него, казалось бы, две ноги и руки. Но это только иллюзия. Это четырехносый зверь. Таково отражение сущности Серого в русском человеке, кем бы русский ни был. Конечно, есть некая группа русских, которые имеют ослабленную иллюзорность и потому смазаны как характер. Но оставим в стороне случайные явления. Поговорим о главном. Русский человек бесформен.

 

Поколенческие вибрации оставляют впечатление, что в России что-то происходит. Газеты выплескивают информацию. Читатели выклевывают из жизни сказку и продолжают в ней жить. Осознав опасность русских, я попытался их остановить. Но, найдя Серого, я увлекся русскими конструкциями. Может быть, Хайдеггер также увлекся нацизмом. Мне показался жизненно необходимым этот радикализм нации.
тараканьи цветы
Молодежь – временное явление. Они оторвались и имеют свои представления о жизни. Ходят в “Пицца-хат”, трахаются, танцуют. У них беспросветное будущее. В предчувствии этого невеста с зубами разводит на кухне если не цветы, то тараканов.
философия общего дела
Русский – это человек, который слабее обстоятельств. Лаокоон – игрушечная забава по сравнению с русской жизнью. Но примешь стакан – змеи с шипом расползаются. Небеса светлеют. Над Россией встает солнце.
Нормальное состояние русского – пьяное. Пьянство ему идет. Неуклюжесть становится шиком. Косноязычие – поэмой. Песни – гимнами. Оборванство – жизненным стилем. Стоит русскому стать пьяным, как он приобретает черты неземной элегантности. Если присмотреться к фотографиям пьяных баб, которые вывешиваются на витрине перед вытрезвителем, поражаешься силе чувств, отразившихся в телах и лицах. Призывный распад плоти стоит работы могильных червей. Это посильнее Микеланджело. Это очищенное видение судного дня. Есть ангелы, под видом алкоголиков их сюда засылает Бог проверить, кто есть кто. Проверка водкой – русский Страшный суд. Потеря человеческого облика бесценна. Это полнейшая обнаженность, как после смерти, перед Богом: “Вот я такой и больше никакой”. Не прошел испытание – живи вечной смертью.
Что было раньше: Россия или водка? Вопрос теологически некорректен. Потому в России нет и не должно быть культуры пьянства, что есть метафизика, презирающая латинское отношение к вину, баварские пивные выкрутасы, но ценящая строгий набор ритуальных предметов: стакан, пол-литра, огурец.
Русский выпрямляется, расправляет плечи, если он православный, то крестится, и, став благообразным, как никогда, он выпивает. Картины мира сменяются с каждой рюмкой. Выпивание – не линейный путь, а смена измерений. Русский проходит и познает состояния: от беспочвенного оживления, шумного веселья, похоти, счастья, войны, тоски, кручины до пребывания в русской нирване, которая в силу несравненности не знает словесного выражения.
Русский болезненно уходит в ненормальную категорию трезвости, и этот уход зовется похмельем. Он весь трепещет, душа неспокойна. Это все равно что уйти из дома. В ночь. В мороз. В колючую, беззвездную жизнь. А когда русский возвращается домой, он топит печь и сидит у огня. Ему ничего другого не надо. Он – домовитый мужик Он живет дома несколько дней, неделю, месяц, и люди с уважением говорят, что у него начался запой.
В пьяном виде русский похож на себя.
гражданин мира
Наездившись по миру, чтобы лучше понять Россию, я пришел к выводу, что Россия представляет для мира серьезную опасность. Конечно, Россия – яркая экзотика. Допустим, Россия, излучая свою духовность, что-то дает миру. Мало того: цивилизация, по определению, вещь скучная. Но кто готов променять скучную жизнь на веселую смерть? Я решил сократить Серого.
дурное влияние
Когда Серый стал молодым человеком, на него дворовая молодежь оказала дурное влияние.
Ну, хулиганы.
У русских принято считать, что дурное влияние – корень зла. Что же такое, на самом деле, дурное влияние? Видимо, это совращение. Непонятно, однако, кто был тем первым человеком, который оказал на других дурное влияние.
Возможно, это был Серый. Да, так оно и было. Серый – дурное влияние в чистом виде. Но тогда – где логика?
стыд и срам
Раз исповедь – так исповедь. Пусть тайное станет явным. Мне стыдно, но я потому и русский, чтобы говорить постыдные вещи.
XX
века, изнывавших в Берлине и Париже, неустроившихся, озлобившихся – пример могущества России.
случайно
Серый случайно разбил окно. Ирина Борисовна случайно не подпала под сокращение. Отец Серого случайно трахнул мать Серого, а ведь был практически совершенно пьяным, и даже непонятно, как у него это вышло. Но ни мать, ни отец не удивились. Только почувствовали что-то склизкое внутри, а потом ничего. Наташа случайно попала под электричку. Россия – случайная моя родина.
трупный запах
Бедный мой народ! Задроченные люди! Ну если не я, то кто? Зачем я это делаю? Ради исправления нравов? Во имя будущего? Или, может быть, исходя злобой? А, может быть, я люблю вивисекцию? Откуда этот трупный запах?
василиса и василиск
Родственники. Когда Василиск узнал, что Василиса любит цветы герберы, а герберы в Москве в ту пору не продавались, он пошел в Ботанический сад к своей бывшей однокласснице, и та посеяла герберы по его просьбе на опытном участке. Круглый год ходил Василиск в гости к Василисе с желтыми, красными, фиолетовыми и электрически-зелеными герберами. Василиса никак не могла понять, откуда цветы. Наконец они поженились, прошло пять лет инцеста, у них родились дети, и Василиск с доброй улыбкой рассказал, как было дело.
врачи
Серый прикинулся интеллигентом и долгое время ныл по каждому поводу. Он не удержал инициативы, полетел вниз, упал, разбился. Интеллигенцию отменила свобода. Они боролись за освобождение. Допустим. Они победили. Справились. Оказались катастрофически беспомощными. Серого обошли, обскакали более предприимчивые. Серому нечего было сказать при свободе.
Цензура была спасением для прикрытия бесплодия, оформила множество липовых карьер. Цензура помогает мысли, – считал Гоголь. В этом нет никакого свободного порыва.
Я зашел в Дом литераторов, который в юности казался мне значимым местом. В пустых помещениях с бодуна бродил Серый. Я всегда чуть-чуть презирал русскую интеллигенцию. За неадекватность дискурса. Серый как зарядит свое “мнекажется”, “мнекажется”, и я уже не знаю, куда бежать.
Правда, я отдавал должное русским врачам.
задор
Желание быть как можно более крутым – совсем не крутое желание. Оно – все то же бегство от себя.
happy few
, кто может себе позволить любить эту страну странной любовью.
Она – моя. Я мысленно совершаю большое количество гадостей, в реальности – меньше, но совершаю. Мне хочется каждому иностранцу дать по морде. Я люблю очнуться непонятно где, голый, сраный, вот с такой головой. Я люблю русских баб. Я могу выпить три бутылки водки и не упасть под стол. Я наплевательски отношусь к своему здоровью, как и все прочие мои соотечественники. Мне привычен русский простор. Но я ненавижу эту страну. Как государство. Как скопище идиотов. Как гнилое место. И – все равно – я не уезжаю. Но я знаю: в старости лучше жить в Калифорнии. Там до лет можно легко дышать свежим воздухом. Плавать на каноэ.
Но мне там будет тошно. Мне интереснее с русскими, чем с иностранцами. С русскими веселее. Мне тесно с иностранцами. Мне не хватает в них воображения. Русское воображение – продолжение вранья. У русских сильное воображение.

Кто-то каялся, что трахнул в бане малолетку. Судя по Страхову, это был Достоевский. Трахнуть малолетку – какая замечательная идея. Это лучше, чем трахать Анну Григорьевну. Официальный секс – это такое постное масло. Не понимаю, как люди этим могут заниматься всерьез. Любовь быстро выветривается, а потом – что там остается трахать? Что-то выветрившееся.
Но меня больше интересует кого-нибудь убить. Из автомата. Совсем незаслуженно. Отправить к праотцам. Надо будет как-нибудь сделать.
Или трахнуть малолетку.
У нее все такое миниатюрное.
организация природы
Серый выбросил бутылку из окна моей машины прямо на дорогу. Бутылка попрыгала-попрыгала и разбилась.
– Ты чего? – удивился я.
– А чего? – удивился Серый.
признание
Я люблю русских.
Я очень люблю русских. Прямо как Есенин.
сговор
Я встретился с Серым. Была осень. Поганое время.
– Тебе здесь не жить, – сказал Серый. – Даю часа на размышление.
– Хочешь, буду твоим? – сказал я. – Я тоже люблю бандитский привкус жизни.

– Жизнь сделала меня бандитом, – сказал Серый.
– Капитализм тебя, блядь, причешет.
– Не успеет, – усмехнулся Серый. – Помнишь, в детстве навозом мы мазали санки, чтобы они скользили. Говна не будет – Россия кончится.
– Я тоже мазал санки говном, – обрадовался я. Я удивился тому, что обрадовался.
– Ты мне не нужен, – сказал Серый. – Мне не нужен человек, который переводит на доступный язык мои заклинания. Этой стране не нужны аналитики. Мне нужен человек, который сдержал бы натиск дешевых слов.
– Давай помогу, – сказал я. – Я тебя обозначу.
тайный советник
– Что такое Россия? – спросил меня Серый.
– Россия – это нравственность, – ответил я.
– Пять, – сказал Серый.
– На чем держится Россия? – спросил Серый. Все русские боги задают каверзные вопросы. Это отразилось в фольклоре.
– На бесчестии, – ответил я. Серый ничего не сказал.
– С тобой можно работать, – сказал Серый.
Мы стали работать. Я был назначен советником. Боже, я – советник! Конечно, я ничего не советовал. Я был порученец. По связи с интеллигенцией. Я был тайный советник русского Бога.
задание
– Ты, значит, вот что, – сказал Серый. – Ты – писучий, а я – нет. Я тебе скажу, что писать, а ты – напиши.

Серый не любил писателей, но он их почему-то немножко уважал.
– Ты напиши, что бабы – это говно. Их надо проучить. Вот у меня, например, была невеста. Ну, одна парикмахерша. Понял?
почему русские боятся евреев?
Мы разругались с Серым, потому что он подлец. Я писал для него. Мне казалось: работаю на Россию. Но он мне неожиданно предложил написать, что все евреи – гады. И даже полукровки – гады. Может быть, они опаснее, чем жиды.
– Ты чего? – сказал я.
– Ты пиши, – буркнул он.
– Почему ты боишься евреев? – спросил я.
– Они умные. Они пьют кровь христианских младенцев.
Русские сидят, как бобики, уши прижали – боятся сионских мудрецов. Своих мудрецов нет – помоги кулаком. Погром – это целая программа обеспокоенности. У русских мало такого смачного антисемизма, как у украинцев и поляков, – у них просто поджилки трясутся.
– Придут сионские мудрецы – объебут.
– А вы не объебывайтесь.
– Как же нам не объебываться, если мы дурачки?
– А вы не будьте дурачками.
– Чего захотел! Мы – порознь, а они кучкуются.
– А вы тоже своих тащите.
– Мы так не умеем.
Нет другого такого вопроса, где бы так ясно было видно русское бессилие. Сродни половому. Хочет мужик показать себя, а у него не стоит. Тогда тут все разнесешь от злобы. Но, кроме бессилия, сидит в подкорке физиологическое отвращение. Женщины боятся мышей, а русские – евреев. Сюда бы психоанализ: откуда эта гадливая боязнь? Русскому еврей физиологически неприятен, он его отталкивает. И носом, и волосами, да и вообще. Но об этом в книжках не пишут. Антисемитизм – бег в сапогах по жидкой глине. Русского “клинит” на евреях. Они как осколки древнего Бога рухнули ему на голову и отняли рассудок. Желание реванша. Распускание грязных слухов. Тактика скунса. Нелюбовь к евреям как пароль объединяет русских. Отними пароль – не ясно, где кто. Суть не в доводах, а в позывных.
– Богородица – тоже еврейка, – напомнил я.
– Ну, тогда мы совсем пропали, – перепугался Серый.
встреча в верхах
– Рассказывайте, – сказал реформатор.
– Серый – враг русского прогресса. Пора кончать с русской сказкой.
– Зачем вы от меня бегаете? – обиделся Саша. – Мы должны вместе принимать ответственные решения. В конце концов, власть должна участвовать.
В газеты я не пошел. Безбытийственность России призвала к правлению русскую бюрократию.
– Если идти во власть, первое знание: народ – дрянь, – сказал я. – Русский консерватизм знает это лучше всех. Чтобы оградиться от народа, нужно создать армию бюрократов.
Дозвониться не было возможности. Единственные живые люди во власти – служба безопасности. Но у них плохая наследственность. Я предложил им ликвидировать Серого.

– Серый – сплошная заморочка, – сказал я. Пал Палыч выслушал со вниманием, несмотря на мистические трудности.
– Значит, он есть? – наконец спросил он.
– Как я понимаю, ликвидация Серого откроет России пути процветания, – уточнил Саша.
Реформатор, которого не любит народ, никак не мог решиться.
– А если он нам пригодится?
– Как?
Я разочаровался в кремлевских мечтателях.
оборотень
Мне жаль мировых усилий. Я купил кинжал. У Серого сегодня много дел. Он пробудился к жизни. Он богатый и бедный одновременно. У Серого – голубые глаза. Мы с ним вырабатываем концепцию будущего России. Решено: мы будем плясать, как грек Зорбе, сиртаки во льдах, на бесславных руинах.
– Запуталась, старуха? Выжила из ума? Распадайся, дрянь! – завопил Серый.
Я дал Серому денег. Он стал работать сторожем у меня в гараже. Он стал разбазаривать. Я подумал: нужно его кинуть. Я сдал Серого бойцам. Вдруг все активизировались. Серый стал прорабом. Звонит по телефону. С телефоном практически не расстается. Пошла жизнь.
– Не хочу полного пиздеца! – вскинулся Серый. – Желаю супердержаву. Обгоним снова Америку!
Самое красивое в русской жизни – гульба. Мы загуляли. Я гляжу: а глаза-то у него голубые-голубые.

убей невесту
– Во, во, радость моя, – сказал Серый нашей общей невесте с зубами. – Видишь ли, матушка, братец твой болен, пришло время ему умирать. Умереть надо ему, матушка, а он мне нужен как важный спонсор. Для обители нашей, для сирот. Так вот и послушание тебе: умри за братца.
Невеста захлопала глазами от неожиданности, но быстро пришла в себя.
– Благословите, батюшка, – ответила она смиренно и даже как будто покойно.
Серый после этого долго-долго беседовал с ней. Невеста молча все слушала. Вдруг смутилась и говорит:
– Батюшка! Я боюсь смерти!
– Что нам с тобой бояться смерти? – усмехнулся Серый. – Для нас с тобой будет лишь вечная радость.
Простилась невеста, но только за порог, упала от глупости жизни. Серый послал бойцов, приказал положить ее на стоящий в сенях гроб, окропил, напоил святой водой. Невеста заболела и сказала:
– Теперь я уже больше не встану.
Ее последние дни сопровождались видениями.
видения русской невесты с зубами
Если говорить о русском загробном фантазме, то это дворец из прозрачного хрусталя и золота. Зал заполнен одними молодыми девушками. Платья необычайной светлости. Блестящие венцы на головах. Входит невеста:
– В храме я увидела величественную Царицу, неизреченной красоты, которая, призывая меня ручкой, сказала: “Следуй за мной и смотри, что я покажу тебе”. Вдруг вижу,

что одна из девиц ужасно похожа на меня. Потом, по указанию Царицы, я стала рассматривать другую сторону залы и увидела на одной из девушек такой красоты венец, что я даже позавидовала! И это все были невесты, прежде меня бывшие и теперь еще живые, и будущие.
– А ты выбросила из холодильника гнилые овощи? – спросила меня Царица.
– Выбросила, – потупилась я.
– Зачем врешь? – подняла брови Царица.
– Я не вру.
– Врешь, неряха!
– Я выбросила морковку и гнилой огурец, а лучок забыла.
– Лучок-рачок, – зашумели девицы в венцах.
– Покажи мне свою фотографию, ту, где ты снялась за секунду до кончины, – молвила Царица. Я посмотрела ей в глаза.
– Меня никто не снимал на смертном одре, – твердо сказала я.
Царица наотмашь ударила меня по щекам.
Я
Я – как эмансипированный цыган с золотыми зубами, пишущий о вороватости своей нации.
недоверие к уму
Русский ум непредставим. У него нет доверия к себе. Кто бы ни пытался его обозначить, он остается неуязвимым, до него ничего не долетает.
Легко наехать на русских. Но, соглашаясь с Кюстином,

терпишь крах, когда оказываешься во Франции и начинаешь испытывать чувство тоски, тошноты, скуки от общения с нацией, ценности которой выражает собой Кюстин как критик России.
Тоска по родине в гораздо большей степени оказывается родиной, чем сама родина. Другие родины можно поменять одну на другую без особой болезни. Не это ли поразительное свидетельство значительности русской сущности? Миллионы русских эмигрантов

вглубь
Я – монтер. Серый – шахтер. Мы ушли вглубь России. Дорога вглубь России поросла мхом. Нутро России состоит из перепутанных проводов. Мы обратили внимание на отсутствие вытяжки. Чучело России набито мертвыми птицами.
ветераны неба
Христианство превращается в фольклорный ансамбль под управлением Петра и Павла.
Глобальная деревня нуждается в метафизическом единоначалии. Но, если я разрушаю старых богов, не открываю ли я путь к тотальному хаосу? Неведомый бог не обеспечивает полицейского порядка. Кто знает, насколько затянется переходный период.
Энтропия Европы пропорциональна энтропии христианства. Европа чувствительно уловила закат христианства. Ницше ошибся в том, что Бог умер. Умерла его очередная маска. Больше, чем на новую маску, мы не можем рассчитывать. Иначе – все другое. Иначе – уже не мы.
Даже если я в корне неправ, пусть это будет оживлением старой полемики. Это – не экуменизм. Мне надоели боги в театральных одеждах. В сарафанах. Пора бы всем нынешним богам на пенсию. Для них, ветеранов неба, найдется необременительная работа. Вместе с греческими олимпийцами и Дедом Морозом они станут наставниками детей, назидательными героями мифов, легенд, сказок.
Можно, конечно, созвать сессию ЮНЕСКО и заказать на ней нового Бога. Составить меню. Смешать на компьютере краски. Но, скорее, он появится сам по себе, из черной грязи Африки, из Интернета, среди русских бомжей, калькуттских мух, наркоманов Нью-Йорка.

Сущность христианской сделки была гениальна: предопределение смерти в обмен на выполнение моральных норм. Просто и понятно.
китайцы
Русские все стерпят, всякие унижения, они тренированные. И нагоняи начальства, и разные издевательства, и свободу, и завтрак без кофе, и диктатуру. Но если китайцы заживут богаче, они не стерпят. Нет, тоже стерпят. Стерпят: сгорбятся – и запьют кипяточком на станции, с сахарком в прикуску. Я не знаю ни одной такой вещи, которую бы не стерпел русский. Не зря русских презирают на Кавказе.
еще про китайцев
Я вот думал, без чего не может жить русский. Без Бога – может.
откровение
Не слишком ли все в России устало и переустало? Не нужно ли этой выжженной земле отдохнуть? Россия держится на инерции. Подражательная страна. Она подхватит любое начинание. Она обезьянничает, это ее сущность. Если сюда не впрыснуть новой самостоятельной энергии, Россия уйдет со сцены.
Нужна ли Россия для нового откровения? Нужна ли она вообще? Если бы она пропала завтра, полностью, кто-нибудь взгрустнул бы за границей?
– Папа, папа, Россия пропала!
– Какое облегчение!

В основном, обрадовались бы. Как будто гора с плеч. Ну хорошо, за границей. А в самой России, если бы она пропала, много было бы слез?
Но куда она денется? Лежит, мешает.
Правда, Большая Американская Зая считает, что Россия нужна для продолжения духовной жизни. Она имеет в виду Соловьева, Федорова, Бердяева, Мережковского.
– Я хочу обожествить свое тело, как Мережковский, – ворочается она на диване.
достоевский
Достоевский всех вокруг обвинял в том, что они не знают русский народ. А он знал. И писал, что русские склонны к бесчестию.
откуда берется духовность?
Из неудачничества.
цепь
Русская история – цепь неудачных реформ. Мы все сидим на этой цепи. Новые реформы – старый скандал. Временные надежды, эйфория, трехцветные банты, краткая вера в свои возможности, напалмовая печать, от обличительства до стеба. Явление хуя с горы. На чем-нибудь военном: колеснице, танке, броневике. Компрометация идеи реформы за счет некомпетентности новых верхов. Быстрое развращение реформаторов. Голые бабы в бане слаще мечты о счастье России. Очередное разочарование верхов в народе и – приличных людей в верхах. Отвращение от власти. Стрель-

ба по хую с горы. Раны, болезни, отсохшая рука, неразборчивость в друзьях, подозрительность, алкоголизм и посредственный макиавелизм хуя с горы. Бюллетени о его здоровье. Мудацкие народные избранники.
Всеобщее желание порядка. Мутация. Хуй с горы как человек порядка. Террор. Краткий экстаз мазохизма. Массовое истребление населения. Обморок.
Подземный ропот интеллигенции. Сладкие катакомбы. Изживание террора. Послеобморочное возвращение к человеческим ценностям. Предпосылки к либерализации. Хуй с горы как освободитель. Пальба по освободителю.
Впрочем, есть дополнения. От реформы к реформе изнашивается потенциал населения. Население выбивается из сил.
знаменитость второго сорта
Можно привести тысячи доводов против России. Доказать всю ее никчемность, неспособность к труду, обреченность. Тем не менее, Россия привораживает к себе. Я сам чувствую на себе ее притяжение. Я люблю русскую пытливость, небольшой круг людей, которые живут весело. Смешливо. Безбоязненно. Умеют рисковать.
Но это такой маленький кружок. Я бы не мог жить в провинции. Скучно. Нерасщепленность мозгов. У меня смещены понятия.
Под словом Россия я воспринимаю этот самый кружок людей, которых я встречаю в Москве и еще чуть-чуть в Петербурге, и совсем по крохам в нескольких городах.
Но чем они мне нравятся?
Я мало с кем из них нахожу общий язык. Я не вижу глубокой мыслящей страны. Философов нет. Писателей очень мало. Горстка сильных музыкантов. Горстка художников. Вот и вся моя родина.
Остальное – азиатщина. Почему, однако, я не бегу из этой насквозь лживой страны? Потому что моя хата – с краю.
Я не хожу каждый день на работу. Не спускаюсь в шахту, не голодаю. Я живу несколько месяцев в году за границей. Италия, Германия, Франция, США. У меня социальный статус знаменитости второго сорта. Если бы всего этого не было, я бы взвыл. Меня бы разорвало. Фактически я не живу жизнью российской черни. На полноценную русскую жизнь меня не хватает. Я не иностранец в своей стране, но я и не ее задроченный гражданин. Я из тех

Но мне надоело жить в государстве, которое не умеет быть государством. Мне противны фашисты. Радикальные, бритые и умеренные, бородатые. Мне надоело нытье, беспомощность.
Я живу в России как посторонний, потому что я живу лучше многих и могу себе позволить говорить все, что думаю. Я не боялся власти, я жил свободно в СССР, я так свободно жил, как никто. Надо мной нет начальства, подо мной – подчиненных. Свобода дает мне возможность думать так, как я думаю. Мне повезло. Но это только временное везение.
Я живу совсем с краю. Кто-то живет тоже с краю, но ближе к центру, кто-то живет между краем и центром русской жизни, кто-то живет ближе к центру, и чем ближе к центру, тем мучительнее и страшнее, тем грязнее и беспомощней, тем отчаяннее, и центр – это ад.
народные умельцы
Я еду по Берлину под проливным дождем. Со студентами. Вдруг какая-то машина остановилась. Заглохла. Студенты выбегают и толкают. Мокрые полностью. А мы говорим – немцы.
А тут у меня в Подмосковье машина сломалась. Я только махнул рукой: помогите – набежала куча народных умельцев. Доброжелательные ребята. Дима. Слава. И другие. Машину долго били кувалдой. Наконец она поехала, но когда я приехал на ремонт, знакомый механик Володя остолбенел.
русские радости
Застолье – не русское слово, а перевод с грузинского, но это не имеет значения, потому что русский стол – наверное, самый лучший стол в мире. Есть тихая прелесть русского приготовления еды, есть все эти женщины, которые, не считаясь с работой, готовят. Они так весело суетятся и вкусно готовят.
Я уважаю бесполезное застолье, с безобразиями. Помню, я дважды дрался с Иосилиани. Свирепо били друг друга по морде. Есть что вспомнить.
любовь
Мне говорил один знаменитый поляк:
– Знаешь, чем русские девушки отличаются от всех прочих?
– Знаю, – уверенно отвечал я, – они трахаются дней в году.
– Неужели так много? – удивлялся поляк.
– Разве для них это много? – удивлялся я.
– Очевищьче! дней в году они смотрят тебе в глаза и говорят: ангел ты мой!
рабочий класс
– Советская власть кончилась в году, – сказал мне старый маляр, который красил стены в квартире моих родителей в -е годы.
Я удивился осмысленности его слов и запомнил на годы. Возможно, маляр был троцкистом, не в этом дело. Главное, что он был. Это была единственно исторически продуманная часть речи, которую когда-либо я услышал от русского рабочего. Не помню его лица, но, может быть, он и был тем рабочим классом, пролетариатом, который кончился в -ом году

худшие
В России методично перебили всех лучших. Перебили лучшую аристократию, лучших попов и монахов, лучших предпринимателей, лучших меньшевиков, лучших большевиков, лучшую интеллигенцию, лучших военных, лучших крестьян. Остались худшие. Самые покорные, самые трусливые, самые никакие. И я – среди них. Тоже – из худших. Из отбросов. Мы засоряем землю. И понять, какими были эти лучшие, уже нельзя. Да и не надо. Все равно из худших не слепишь лучших.
гордость
Когда мы вс_ совсем разбазарили и опростоволосились, тогда мы с особой силой стали гордиться собой.
друзья

Кто сказал, что друзья познаются в беде? Наверное, кто-нибудь из неудачников. У нас тут все живут в беде, и ничего: друзья не воют. Но если к тебе пришел успех, и не просто успех, а реактивный выхлоп, друзья разбегаются в панике в разные стороны. А те, кто не разбежался, каменеют и становятся опасными. В таком случае лучше иметь дело с врагами.
знает ли жизнь английская королева?
Русский отвратительно вынослив. “Вынесет вс_” и – никакой дороги себе не проложит, поэзия врет, потакая своей мечте. Снова вс_ вынесет, и опять ни зги. Вместо света — черный день. Черный день до сих пор остается русской нормой жизни. От черного дня надо плясать, как от печки. Черный день стучит в мозгу бесконечным напоминанием о сермяжной правде. К черному дню будь готов! Красные дни календаря не перешибли генетическую народную память о черном дне. Надо отложить самого себя на черный день. Иначе не поймут.
Когда приходит черный день, русский переключает скорости: европейский активизм – на азиатскую созерцательность – и впадает в дрему духовности. Жизнь в землянке и черные сухари – это самый надежный тыл, который он всегда оставляет за собой.
Русский уверен, что право голоса имеет тот, кто “знает жизнь”. Остальных он если не презирает, то не считает за людей.
– Ты жизни не знаешь! – классическая русская фраза, которую говорят родители детям, старшие – младшим, наставники – всем вокруг.
Под “знанием жизни” скрыто пребывание и выживание в экстремальной ситуации. На войне, в тюрьме, лагере, на лесоповале, в больнице на коридоре. С такой точки зрения писателем, который “знает жизнь”, оказывается Солженицын. Но таким же оказывается и Шаламов. Оба “хлебнули”, только выводы сделали противоположные, в разные стороны доверия и недоверия к человеку. Значит, даже если “знаешь жизнь”, можно жить совершенно по-разному.
“Знать жизнь” – это гадость, мерзость, пурга, грязь в лицо, ожидание подлянки по всему азимуту. Национальная философия закладывается на глухую самооборону, ожидание внезапного удара. От такого “знания жизни” рождается тяжелая подозрительность русских, настороженность, тугодумство, недоброжелательство, о котором как о национальном недуге писал Пушкин. Социальная патология объявлена компасом, по которому требуется ориентироваться.
“Жизни не знаешь” – значит духовно проштрафился, не состоялся как личность, зря проболтался на этой земле. Вот, казалось бы, русская философия существования. Раз дошел до пограничной ситуации, то постиг смысл жизни.
Однако это не совсем так, или даже наоборот. Экзистенциализм как традиция зовет к ответственности отчаяния. Предлагает сохранить интегральность личности в невыносимых, абсурдных условиях. У нас же “знать жизнь” – значит спасайся, как можешь, учись выкручиваться любыми способами. На этот случай и заготовлена и знаменитая спецпоговорка: “не объебешь – не проживешь”. Конечно, некоторые тонкие деятели тут же морщатся и начинают поговорку вымарывать. И это тоже выход в национальную философию. Надо выживать по коду, который не разглашается. Не вскрыть гнойник, а поджать губы. Поговорка для служебного пользования. Но все-таки: кого именно поговорка призывает “объебать”? Адресат чудесным образом не указан. Мы все – ее адресаты. Пограничная ситуация оказывается ситуацией вседозволенности. “Знать жизнь” – не искусство жить, а искусство выживать.
Нужны ли искусству выживания хорошие манеры? Смешной вопрос. Если у меня успех, слава, овации, две машины или, не дай Бог, личный самолет – знаю ли я, что такое жизнь? Нет. Это не жизнь. Это дешевка. Более того, это раздражительная дешевка. Чем больше успеха, тем меньше жизни. Успех в России вообще бранное слово. Успех не обсуждается, а осуждается. Он противоречит этике отечественной жизни. Тогда зачем мечтать о “широкой дороге”? Зачем сюда запускать поэзию? Какое-то глубокое несоответствие. Русский уверен, что положительные вещи не продол-
Great Russian people! Great Russian people
! После такого все дозволено.
самобытность
Русские стали жертвами собственных добродетелей. Я не знаю ни одного другого народа, у которого бы деградация зашла так далеко, как у русских. Это уже не народ, а пододеяльник, в который можно засунуть, запихать, влить, втемяшить все что угодно. Хмурной народ – запойный, развратный, ленивый, равнодушный, лишенный общей значимости и общих представлений о добре и зле. Интеллигентская игра в хороший несчастный “народ” и плохую “власть” кончилась поражением самой интеллигенции. Не советская власть навязала себя народу, а народ согласился принять и терпеть советскую власть.
Нас многократно предупреждали о катастрофе, приводили доводы. Мы только отмахивались. Самых умных объявили сумасшедшими. Русская культура имеет удивительную особенность: у нее короткая память. Знания не копятся. Они сливаются, как помои.
Русская мысль – следы на песке. Наговорят, накурят, вспомнят Тютчева, похохочут, расскажут анекдот, поругают власть, поспорят, потанцуют, поцелуются, подерутся и разойдутся по костям, по могилам.
Придет следующее поколение – и вс_ опять “от яйца”. Опять накурят, опять вспомнят Тютчева.
Мысль Пушкина, что в русских есть “равнодушие ко всякому долгу, справедливости и истине, это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству – презрение ко всему, что не является необходимостью” (черновик письма к Чаадаеву), до сих пор звучит как в первый раз.
Мы никуда не продвинулись в наших рассуждениях, может быть, прежде всего потому, что по-прежнему впускаем в себя эту отраву местоимения “мы”.
Мы убиваем без счету, но не только не каемся, но даже не помним. Пример с Катынью. Тот же Пушкин как национальный поэт участвовал в брошюре “На взятие Варшавы”.
Сейчас происходит формирование той странной массы людей, которая расселена на территории России. Эти люди схожи в одном: они не готовы помочь друг другу. Но они не готовы помочь и самим себе. Говорят, русские щедры. Но грузинское гостеприимство сильнее русского. Говорят, русские – бессребреники. Но индусы еще более бескорыстны. Русских скорее объединяют дурные качества: лень, зависть, апатия, опустошенность.
Насрать. Не думать. Плыть в своей лодке.
сигареты
Конечно, если в начале -х Серый торговал сигаретами, то Серый – король.

жительны. Нас так учит наша история. Мы так измочалены жизнью, что смотреть на процветание других – противно. Хочется это процветание опорочить, объявить ему войну. Но если мы принимаем все это как данность, то нам вместо дороги светит санкционированное чувство злобы и зависти, узаконенное злорадство, если у соседа сорвалось и не получилось. А это уже существенный запас чувств. Своего рода вдохновение. Но, самое главное, философия “знания жизни” и “черного дня” находит свое подтверждение в моральном кодексе религии, освещаются христианством. Это очень удобно.
Если вся страна настроена на черный день, надо скрывать другое отношение к жизни. Таиться. Прикидываться, что живешь на оклад. А напоказ – ныть. Счастливых у нас любят только в песнях и после смерти. Итак, я знаю жизнь, когда хлебаю много горя. Или делаю вид. Тогда я в буквальном смысле несчастный герой. Лучше всего – без нижнего белья. И тогда меня любят. При жизни. Немедленно. Как я выжил, меня никто не расспрашивает. Никакая налоговая инспекция. Выжил – и молодец. Жизнь – суровая, сумрачная стихия. Равняться надо на это. Шаг влево, шаг вправо – и жизни уже не знаешь. Английская королева вовсе не знает жизни.
и еще раз о китайцах
Китайцы выйдут на призовое место, заполнят все мировые рынки, а мы ничего не умеем. Мы только из себя продаем, от нефти до проституток.
Построим проституток рядком. И даже не сообразим, кого брать, кого ебать, кого оставить.
– Сашок, я чего-то не соображу, иди ты, кого брать?
А они стоят, как солдаты. Выстроены. В переходе.
Бляди.

не хочу
Не хочу, чтобы русские стали богатыми.
милый
– Мне надо подраться, Серый, – признался я.
– Ну, поколоти хоть меня, – подставился Серый.
диван
Время идет, а я еще не встретил ни одного русского, кто бы умел сидеть на мягком диване. Ноги расставят, голову втянут в плечи и глядят удовлетворенным сычом.
серый-каша
– Здравствуйте! Что такое Серый?
– Серый – это каша.
советский союз
“Сдать кал на загранпаспорт”, – занесла Катюша Мишутина в свой интимный дневник.
похуизм
Известно, что похуизм – русская национальная философия. Основа всех основ. Не Ломоносов, не Пушкин, не Толстой, не Ленин, а именно похуизм овладел массами. Мы говорим народ – подразумеваем похуизм. Никто, однако, не вникал в изгибы этой формы мышления. Не опускался на дно похуизма. Собственно, это тоже похуизм – подобное отношение к похуизму.

Здесь есть методологическая дилемма. Низкое происхождение этого философского термина для тонких деятелей служит достаточным основанием от него отвернуться. Делается это не без тайного умысла оставить родину без света, чтобы легче гуманно бесчинствовать. Производные от матерных слов – наилучшее средство для стирки родной действительности, их порождающей и ими порожденной. Гласный запрет на них – тормоз познания – можно сравнить с запретом аптек как разносчиков наркомании.
Похуизм – стройная система. Он возник из ощущения шершавости жизни. Слишком много заноз – лучше ни до чего не дотрагиваться. Слишком по-чужому звучат все абстрактные слова – не стоит и вслушиваться. И тогда хоть трын-трава не расти:
“Раньше молодцу вс_ было по плечу, а теперь вс_ по хук”.
Обобщенный опыт поколений, похуизм, на первый взгляд, знак облома. Все обломалось, и всех придавило. Но это – полправды; подспудное самооправдание. Врет молодец: в те былинные дни, когда ему только казалось, что “все по плечу”, было ему уже слишком многое по хую.
Похуизм утвердился благодаря безмерным поборам со времен раскола, Смутного времени, самозванцев, Петра Первого, с отменой Юрьева дня, с приходом коллективизации, с уничтожением приусадебных участков, кампании против алкоголизма, государственного уничтожения вкладов. Похуизм – философия нокаута.
Я лежу, не охаю, – Мне теперь вс_ по хую.
Казалось бы, стоическое “не охаю” – но это только видимость стоицизма, и здесь гнездо моего презрения: это —

негордый “блэнд” смирения и задушенной ненависти, горечи и отчаяния, покорности и раздавленности. У нас нет философов западной складки и мудрецов – восточной, но зато есть похуизм – отфильтрованный базар безымянной народной мудрости. Ее кладезь переводится на нормальный язык как андерграунд единственно возможного исторического сознания, вытеснившего другие формы жизни, негативно относящегося к любым пафосным предложениям. Бункер похуизма оказался прочнее революционного романтизма и пропагандистского пафоса первых пятилеток:
Гудит, как улей, Родной завод, А нам-то хули – Ебись он в рот!
Из разряда общественного подполья, с отчужденной собственностью трижды иронического “родного” завода, похуизм распространился на все ощущения жизни, разлился, как нефть по воде, подмял под себя общий тонус национального существования, вторгся в зону чувств, настроений и расположился настоящим хозяином положения.
Это вам не французское “ж_манфу”. “Ж_манфу” – ласковый ветерок ношиаланса, небрежно закинутое кашне через плечо. Ограниченое понятие. А похуизм – без границ. По большому счету, нам действительно все равно. Это не фраза, а руководство к бездействию.
Похуизм можно было бы назвать русской версией европейского цинизма, но такое определение больше запутывает суть дела, чем проясняет аналогию. На Западе любят рассуждать о цинизме советских времен, вообще о русском цинизме. Это – проекция постороннего, не слишком взыскательного к своей точности взгляда. Похуизм, на первый взгляд, близок цинизму разочарованием в возможностях связи между “я” и “другими”, местью “другим” за ее невозможность. Между тем, похуизм разительно отличается от цинизма равнодушием к успеху и отказом найти выигрышное положение для саморазвития. Цинизм динамичен, похуизм – неподвижен; это идеология раздавленных иллюзий. Цинизм – не народное слово; он – продвинутая часть индивидуализма, подчинение всего и всех своим интересам, активное высокомерие, переходящее в философское истребление других как соперников, безусловное смешение их с говном, что может закончиться и реальным уничтожением. В России цинизм ограничен горсткой “выдвиженцев”, существующих в каждом поколении. В русских низах нет чистого цинизма из-за неочищенности “я” от общинной шелухи ( отсюда о “родном заводе”: не мне, а нам -то хули…).
Цинизм верхов и похуизм низов – вот что такое русская смерть.
Похуизм – пассивное сопротивление, саботаж, ставший пожизненным тормозом. При невыносимом режиме похуизм достигает почти что статуса диссиденства, и его часто путают с активно выбранной социальной позицией. Тот же “родной завод” можно прочесть как надежду для русской эмиграции, хотя он скорее работает в пользу НКВД. Похуизм и в последние годы советской власти считался у либералов прогрессивным явлением, вызывал восторг, умиление. Но когда режим кончился, оказалось, что похуизм настолько вошел в кровь народа, что сработал против либеральных идей.
Трудно сказать, что было причиной, а что – следствием, но разочарование первой шеренги реформаторов в собственном народе было, во всяком случае, мотором коррупции. Народ не откликнулся – значит, обогащайся. Похуизм похоронил романтику реформ так же однозначно, как и романтику революции, показал невозможность общественной жизни в России ни в каком виде. Он априорнее любой попытки перемен; “ветер перемен” оказался конфузливым выпусканием газов. К началу -х годов народ был уже окончательным похуистом, к реформам исторически опоздали, разница в сорок лет между Ригой и Москвой стала “судьбоносной”, разрыв времен – необратимым. Из функционального расстройства, которым похуизм еще был в России года, он перешел в органическое состояние.
С другой стороны, реформаторы вовсе не считались с похуизмом, не закладывали его в свой компьютер, не понимали, что похуизм изменил национальную стратегию истории так, что деформация оказалась мейнстримом.
Похуизм – не разочарование западника и не фундаментальная ценность славянофила, похуизм – конечное слияние двух направлений. Западничество привнесло сюда свою рефлексию, славянофильство – созерцательность и здоровую лень. Похуизм “замочил” русскую демократию.
В русском сознании, несмотря на “общинность”, закодирован изначально комплекс одиночества. Ничем никого не удивишь с точки зрения хуже.
Из расстегнутой ширинки Серого торчит клок жеваной рубашки. Это тоже деталь похуизма, вроде цветочно-ягодного орнамента модерна. Похуизм в одежде, как и весь поведенческий похуизм, – стиль-диктатор, не любящий отклонений, которые он привычно “топит” в грубом сарказме.
– Серый, у тебя бабушки с дедушками умерли? Смеется:
– А как же? Умерли.

– А родители?
– Ага.
– А дети?
– И дети умерли.
– Значит, ты один?
– Вроде того.
пасхальные яйца
Меня не смущает, что Серый покажется тонкому деятелю странной точкой. Возможно, какой-нибудь иностранец даже заявит, что все это – русский шаманизм и пасхальные яйца. Но плевать на иностранца. Не будь Серого, я бы не знал, что сказать о предназначении этой страны. Не социальном и не планетарном, но мистическом, то есть строго божественном.
Мой контакт с Серым – единственная возможность выйти за порочный круг. Это не обобщенный образ, да и вообще не образ. Это видение моей жизни. Не будь Серого, я бы думал, что Россия – конченая страна, а теперь я так не думаю.
Я думаю, напротив, что Россия нужна для продолжения человеческого проекта. Эта мысль может показаться натяжкой, если учесть, что в России умирает больше народу, чем рождается. Но Россия не нуждается в логических рекомендациях.
ненадолго
Когда Серый умер и ненадолго ушел от нас, его вдова нашла в гараже пыльные пачки фотографий. Она поразилась тому, что он жил великой жизнью.

бабулъки
Бабулька – не возрастное явление, а национальный продукт. Ни у кого нет таких бабулек. Ни у китайцев, ни у американцев. В чем секрет бабульки? Она похожа больше на другую бабульку, чем на себя как на человека. Даже если бабулька бабульке – рознь, и даже существенная рознь по характеру, то общий климат бабульки един.
молодая россия
Молодой человек в России называется грубым словом пацан. Пацан – это сплошные прыщи. Он живет без понятий. У пацана, например, непонятно, откуда течет слюна, откуда – сперма. Пацан – недочеловек, а потому отношение к “молодежи” (уст. сов. понятие) в России недочеловеческое.
закон серого
Даже самые чистоплотные русские девушки оставляют свою попу немного грязной. Каждая русская девушка с одной стороны застенчива, а с другой – блядовита. Есть, правда, тонкие деятели, которые считают, что подобное сочетание невозможно, потому что противоречит конституции жизни. Однако, если познакомиться с девушкой, то ее переход из одного качества в другое будет осуществляться закономерно. Я сам имел возможность установить это опытным путем.
повесть о настоящем человеке
По поводу старинного спора Серый говорил, что разница между капитализмом и коммунизмом не больше, чем между пауком и тараканом. Я же доказывал ему, что коммунизм вреден для жизни, а капитализм – для души.
Есть значительное количество тонких деятелей, которым кажется, что коммунизм выдумали евреи. На самом деле, каждый русский человек – коммунист. Коммунистами были Андрей Рублев, Пушкин, Николай Второй и все остальные русские люди. Серый тоже был коммунистом. Он тоже полз куда-то с отмороженными ногами, как и все остальные.
отец
Даже мой отец и тот на старости лет разочаровался в русских. Сидит на кухне, ест сосиски и восклицает совсем иронически:

А вы что об этом знаете?
Кто платил милиции за побел стен?
радость убийства
Русский раздирается между самоуничижением и волей к насилию. Помню, как у нас дома большой советский сановник вставал на колени перед нашей домработницей. Это его возбуждало до такой степени, что Пал Палыч превращался в пунцовое животное.
Трудно представить себе народ, который был бы более благосклонен к мучениям себя и других. Русский любит испортить другому жизнь, засадить в тюрьму или хотя бы измотать нервы. У русского глубоко в душе спрятано желание убивать. Русский всегда любил публичные казни. Всегда переживал и за палача и за повешенного. Он был пополам. Это и есть русский национальный театр, а МХАТ – это только Чехов.
Нет ничего роднее блатного трафарета: убить, грабануть, пропить и в кабаке поплакать о душе, о любви. Серый уважал блатную музыку.
дружба народов
В советские времена фарцовщики уважали американцев и “бундес”. Теперь – прошло. Фактически “наши” никого не уважают. Традиционно не уважают соседей. Дружбу народов советские коммунисты насаживали показушно и насильно и по-своему были правы.
молитва
– Бог, зачем ты сделал Серого?
– Для потехи.

Когда Серый просыпался, я засыпал. С заспанным лицом он просыпался, а я засыпал. Когда я просыпался, он уже спал. Никак не получалось поговорить. Он был с детства обрюзгший.
сибиръ
Серый ушел в тайгу на целый день. Он открывал пивные бутылки большим пальцем.
– Серый, это ты разбил окно?
– Ну.
Серый жил с какой-то женщиной. У той был сын от первого брака, но Серый уже давно утопил его в Оби, чтобы малый не мешался.
– Серый, поехали в Москву? – сказала невеста с зубами.
– Запросто, – сказал Серый.
сестра
У Серого была сестра – парикмахерша из Омска. Когда они напивались, он к ней приставал, рвал одежду, ища промежность. Ее звали Олей. Она хохотала. Ее промежность – тоже. Серый ходил по двору и прятал деньги в коровьи лепешки, чтобы никто не догадался. А тетя Варя, их мать, залезая на пихту, кричала Серому:
– Гитлера на тебя нет! Сталина на тебя нет!
– Что б ты сдохла, старая, – огрызался Серый.
– Что б ты сам поскорей околел! – кричала с пихты мать.
– Ну, как тут с утра не пить? – риторически спрашивала себя сестра и снова хохотала промежностью.

субботник
Серый отсидел за убийство десять лет, освободился, поехал в Москву на субботник. Серый любил прижигать соски проституткам американскими сигаретами.
– Девки, – говорил он проституткам, – вы мне всю любовь истоптали.
есенин
Из книг больше всего Серый уважал Есенина.
масоны
Масоны поручили мне обмануть Серого. Евреи приказали мне сделать из него мацу. Американцы предложили мне расчленить Серого.
Я получил много заданий. Некоторые из них хорошо оплачивались.
Я стал агентом мирового заговора против Серого.
волки
Серого не устраивали ни правые, ни левые, ни военные ястребы, ни демократы. Ему нравились бритоголовые фашисты. Вот хорошие ребята. Охотнорядовцы, погромщики, большевики. С ними не скучно.
Я волновался за свою страну. Мне не хотелось, чтобы она превратилась в кровавое месиво. Мне надо было убить Серого. Убить Серого – кастрировать Россию. Мне нравилась идея кастрированной родины.

уважение
Серый угонял автомобили. Случилось, проламывал головы хозяевам автомобилей.
– Ну это так хорошо – измываться!
Люди боялись и уважали его.
тишина
Серый притих.
как быстро спасти россию?
Раньше, когда в России зевали, крестили рты, чтобы черт не влез вовнутрь. Чтобы быстро спасти Россию, нужно заново крестить рот. Крестите рты! Крестите рты! Крестите рты! Крестите рты! Крестите рты! Крестите рты! Крестите рты! Крестите рты! Крестите рты! Крестите рты! Крестите рты! Крестите рты! Серый любил зевать. Он зевнул.
армия
В детстве Серый служил в армии и дослужился до того, что его наказали. Тюрьма лучше армии, но армия лучше тюрьмы.
равнодушие
Серый очень устал. Усталые люди – равнодушный народ.
церковь
Серый зашел в церковь и в душе почесался. Серый перднул в церкви. Церковь осталась. Я тоже остался.

баня
Серый не любит мыться. Он моется с трудом. С сосков стекает гной-янтарь-смола.
– Сколько кусков на рыло? – бычатся “синяки”.
– У_бисто.
– Ну, тогда заверни!
В паху у Серого затор: училки-педрилки и школьницы-мандовошки.
александр иванович
К Серому пришел Александр Иванович.
– Серый, подъем! Серый встал, постоял.
дороги
Серый знал, что дорога – это мучение.
деревенская жизнь
– Сашок, – сказал Серый, – светает.
– Темнеет, – ответил мужик.
лучше не будет
Серый был очень подозрительным по жизни. Он правильно делал – был подозрительным.
хлеб
Эти, которые пришли, они зачем пришли? Серый обнял родину. Но глаз был тухлый. Серый неспеша ел хлеб. Ему зачем торопиться? Хорошо бы еще кого-нибудь смутить.

менты
Менты попрятались в овраге. Они разделись и разбежались. Над оврагом долго стоял запах служебного пота.
любимый писатель
Русское отношение к слову провернуто через историческую мясорубку. Из такого фарша можно свалять любую котлету. Какому слову еще верят на Руси? Никакому. С другой стороны, почти всякому. “Я верю, что я не верю, что я не верю…” – и так до бесконечности, но эта цепь обрывается в какой-то случайный момент, и тогда, как с ромашкой: когда “верю”, когда “не верю”.
Я не верю ни одному русскому слову: ни официальному, ни печатному, ни оппозиционному, ни независимому, ни бытовому – каждое слово содержит в себе подвох, угрозу, насилие, опасность для жизни. Я научен, естественно, горьким опытом, но я невольно поддаюсь слову, потому что, как у всякого русского, у меня тоска по надежде.
В такой неловкой ситуации, с воспаленными нервными окончаниями я изобретаю для себя субъективно авторитетное слово, которое становится со временем авторитарным. Я ищу и пытаю его методом исключения из исключения: прогоняю через медные трубы, вывариваю в кипятке, проверяю на запретность и разрешенность, сверяюсь с друзьями, перечеркиваю и воскрешаю. Или, забыв обо всем, просто влюбляюсь в слово и верю ему “на слово”.
У каждого русского есть свой “любимый писатель”. Русский спит с ним, как дети – с мишкой. “Любимый писатель” – это и есть то неразлучное, обсосанное слово, что в России, на первый взгляд, прочнее прочного. Мы за “любимого писателя” глотку перегрызем. Мы воздаем ему сверхбиографию, громоздим сверхрепутацию. Конечно, лучше всего быть гонимым, непонятым. Гумилев сдал поэтический экзамен на вечность только одним фактом своего расстрела. Но в основной интеллигентский иконостасный набор МЦАП он все равно не вошел.
МЦАП одно время был сильнее крылатых ракет. МЦАП принимали на коленях как просфиру. Это была большая пушистая кошка – МЦАП-царап. Немножко, как видно теперь, сиамская и истеричная. МЦАП-ценности стали когда-то фортом-либерти и для меня, о чем не жалею. С МЦАПом мог конкурировать только Набоков благодаря идеальному эстетическому нонкомформизму и абсолютно непроходимой, по старым международным, а также советским меркам, “Лолите”.
Набоков был у нас обожествлен подпольно, в катакомбах. Позже я и сам принял участие в “набоковизации” всей страны, составив его четырехтомник, вышедший тиражом экземпляров. Нас тянет, как на падаль, на “культ личности”. Слово Набокова стало сакральным, несмотря на сопротивление очевидности. Если любить – то “без извилин”, иначе не русское это дело.

 Любимый писатель” не бывает голым королем. Может быть, это и составляет сильную сторону русских, но тотальная любовь через одно-два поколения невольно взрывается, и уже более не любимый писатель становится совсем голым и совсем незаслуженно, как сначала Максим Горький, а потом и пафосный МЦАП, над которым теперь волен глумиться всякий продвинутый автор. У нас нет той комнатной температуры культуры, при которой не лопаются краски, а только восторги и взрывы на пустом, в общем-то, месте.

 

Часть IV

კომენტარის დატოვება

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / შეცვლა )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / შეცვლა )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / შეცვლა )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / შეცვლა )

Connecting to %s