Iberiana – იბერია გუშინ, დღეს, ხვალ

სოჭი, აფხაზეთი, სამაჩაბლო, დვალეთი, ჰერეთი, მესხეთი, ჯავახეთი, ტაო-კლარჯეთი იყო და მუდამ იქნება საქართველო!!!

•Гамсахурдиа- Aвтобиография-II

♥ ზვიად გამსახურდია

Звиад Гамсахурдиа

ЗА НЕЗАВИСИМУЮ ГРУЗИЮ

(автобиография)

Часть I

Часть II

ПЕРВЫЙ ПОДПОЛЬНЫЙ ЖУРНАЛ “ЗОЛОТОЕ РУНО”

Отец еще был жив. Прикованный к постели, не утративший проницательности, живого блеска глаз, он интересовался нашими делами, обсуждал с нами планы издания нелегальных журналов, размышлял, советовал. Потомок древних колхов, он, великолепно знающий историю Грузии, с особой гордостью и печалью говорил о славе, величии и закате древней Колхиды. В мае 1975 года я начал издание первого в Грузии подпольного литературно-политического журнала “Золотое Руно” (вышло четыре номера).

В обращении к читателям журнала я писал: “Руно – сацмиси, сацомиси имеет в древнегрузинском значение дождевого облака, тучи. Грузинский гимнограф IX века именно так восклицал, восхваляя Божью Матерь, таинственную и высшую силу Марии, всматривающуюся в дарованную ей землю, на Грузию, сверху, с небес. Не отводящую от Грузии взора, молящуюся о ее спасении.

Сацмиси, сацомиси – мать дождя, идентично Богоматери, породившей Христа, великого Логоса, который подобен благодатному дождю, живительному и животворящему, орошающему землю выжженную засухой безверия. Земля жаждет дождя после долгой засухи. Также жаждем мы и Слова правды после вынужденного и долгого молчания. Вот почему назвали мы наш журнал “Золотое руно”. “Золотое руно” – вечный символ колхской, грузинской культуры.

Цивилизованный мир больше знает Грузию, как Колхиду, потому что каждый вспоминает миф об аргонавтах, Медее, золотом руне.

Золотое Руно – символ мудрости мистерий, расцветших на нашей земле в далеком прошлом, на заре развития человечества, и аргонавты приобщились к этой мудрости. Обогащение этой культурой, перенос ее на греческую землю обусловили расцвет великой греческой культуры.

В эпоху влияния и воздействия знака зодиака – Овна, “золотое руно”-символ приобщения к космическом силам, а мудрость познания, таинство приобщения напоит наши души подобно животворному дождю небес, увлажняющему высушенную землю. Пусть будет вечной эта благословенная влага небес, эта святость и мы, осознавшие смысл этой великой мистерии обратимся с молитвой к Богоматери, подарившей нам золотой небесный овен, царя и поэта Давида. венценосный Светицховели, благословить свой удел – святую Иверию, распятую на кресте, похороненную и как Лазарь воскресшую.”

Обращение заканчивалось молитвой – гимном осенить крестом, поднять и воскресить Грузию.

В журнале (N4) был опубликован отчет о заседании американского конгресса 13-го марта 1975 года, на котором впервые в новое время, благодаря нашим стараниям, был вынесен грузинский вопрос. Докладчиком был конгрессмен Ваггонер из штата Луизиана, который поставил вопрос о самоопределении Грузии и призвал конгресс в данном случае действовать столь же последовательно, как относительно республик Прибалтики, независимость которых всегда де-юре признавалась Соединенными Штатами, которые всегда боролись за их выход из состава СССР. Он зачитал, волнующий по его словам, документ, письмо патриарха Грузии Амвросия (Хелая) посланное генуезской международной конференции 7-го февраля 1922 года, где патриарх описывал ужасы, которые последовали за оккупацией Грузии Красной армией 25 февраля 1921 года. и призвал цивилизованные страны помочь Грузии в борьбе за восстановление утерянной независимости. Ваггонер напоминал, что письмо актуально сегодня также, как и 1922 году не только для Грузии, но и для всех наций которые стремятся к обретению свободы и независимости. (Об участи патриарха Амвросия уже шла речь выше).

В журнале были напечатаны: новелла Константинэ Гамсахурдиа “Дружба врагов”, вопросы истории Грузии XIX в. Иванэ Джавахишвили, запрещенные стихи современных поэтов, статья Мераба Костава, посвященная Гураму Рчеулишвили, а также мое воспоминание о нем, мои стихи, статьи, материалы из архива К.Гамсахурдиа, его статьи и выступления, которые были запрещены советской цензурой, где он ратует против “советизации” Грузии и выступает за ее независимость. Здесь же публиковались неподцензурные произведения не только молодых писателей и поэтов А.Бобгиашвили, О.Майсурадзе, Ш.Чантладзе, Н.Самадашвили, П.Грузинского и других, но и произведения классиков грузинской литературы: Важа Пшавела, Акакия Церетели, а также известных грузинских писателей Иродиона Евдошвили, Ладо Асатиани, и других.

* * *

Как было сказано выше, я еще с 60-ых годов поддерживал контакты с московским и ленинградским самиздатом. Однако после того, как некоторые мои знакомые эмигрировали, я потерял связь и несколько лет не мог следить за новшествами этого движения. Однако после 1972 года я опять установил прочный контакт с некоторыми правозащитниками в частности с акад. А.Сахаровым, И.Шафаревичем, В.Чалидзе, С.Ковалевым, А.Гинзбургом, А.Лавутом, Ю.Гастевым, А.Твердохлебовым, В.Борисовым и другими и активно включился в демократическое движение СССР. Я и Мераб Костава создали инициативную группу защиты прав человека в Грузии, одновременно я начал создавать т.н. “воздушный мост” между Москвой и Тбилиси. Я и мой друг Мераб Костава постоянно летали в Москву и доставляли в Тбилиси самиздатскую и “тамиздатскую” литературу, некоторую часть которой которой размножали в Тбилиси в большом количестве (офсетным способом) и переправляли опять в Москву для распостранения. Так были размножены “Архипелаг ГУЛаг”, “Из под глыб”, “Мир и насилие”, “Хроника текущих событий”, “А.Сахаров в борьбе за мир” и другие материалы. в первые годы КГБ не препятствовал активно нашей деятельности. Я был вызван всего один раз в 1972 году, а Мераб Костава был задержан на 1 день в 1974 году, во время обыска в гостинице “Сакартвело” московского математика Юрия Гастева, который приехал тогда к нам в гости.

Стояли времена “разрядки”, ГБ действовала неуверенно, колеблясь в подборке мер действия против нас, особенно учитывая огромную популярность в Грузии моего отца, писателя-академика К.Гамсахурдиа, который был тогда уже в преклонном возрасте, болел, и здоровье его постепенно ухудшалось. ГБ опасалась, что мой арест или обыск могли ускорить его кончину, за чем могла последовать буря народного негодования, последствия которого трудно было предсказать, тем более, что чуя что-то недоброе, отец мой заявил во всеуслышание, что в случае моего ареста он покончит с собой. поэтому ГБ медлила, изучала наши связи и прибегала лишь к скрытым мерам травли, но не трогала меня официально.

Однако ГБ все-таки принимала меры. Тогда она не обладала столь большим опытом слежки и выявления моих связей с офсетными цехами в государственных учреждениях, где для меня неофициально размножали самиздат. Несмотря на все старания не удалось выявить всех офсетных мастеров, которые занимались размножением и переплетом. В ГБ начали вызывать офсетного мастера общества “Знание” и ЦСУ Нодара Кавтарадзе, и против него начали собирать материалы. Однако с ним также действовали осторожно, не привлекали его к ответственности, хотя и знали, какие материалы он размножал (за размножение этих материалов в любой другой республике неминуемо последовал бы арест).

Однако после апреля 1975 года, когда я стал членом московской группы “Международной Амнистии” основанной В.Турчиным и А.Твердохлебовым, и когда размноженные нами экземпляры “Архипелага” и других материалов весьма распостранились по Москве (было уже несколько случаев изъятия их на обысках), Московская ГБ уже не могла смотреть индифферентно на мою деятельность в столице, куда я приезжал чуть ли не каждый месяц и и где мои связи все более расширялись (например в общежитии МГУ в одной из комнат на обыске был изъят у студентов чемодан с экземплярами “Архипелага”). За мной была установлена строжайшая слежка, и во время моей очередной поездки из Москвы в Тбилиси, я был задержан в аэропорту Домодедово 22 мая 1976 года, где у меня изъяли большое количество “запрещенной литературы”. ***

С этим совпал выход в свет первого номера основанного мной самиздатского литературно-политического журнала “Золотое Руно”, и власти встревожились не на шутку. однако для отвода глаз устроили так, что якобы мое преследование начал не грузинский, а… литовский КГБ (все это имело далеко идущие цели). 4 июля 1975 года я получил повестку из КГБ. Меня вызывал следователь по делу С.Ковалева Маслаускас, который специально приехал в Тбилиси из Вильнюса, чтобы допросить меня.

Маслаускас встретил меня весьма вежливо и попросил меня ответить на следующие вопросы: знаю ли я жителя г.Москвы, биолога С.Ковалева, известно ли мне, что он был редактором подпольного журнала “Хроника текущих событий”, в 32-м номере которого помещены материалы о положении православной церкви Грузии и об ограблении патриархии, о процессе В.Пайлодзе и т.п. и наконец, следователь интересовался, не я ли передал все это Ковалеву.

Я ответил Маслаускасу, что имел полное моральное и юридическое право не являться в КГБ для таких допросов, которые оскорбляют честь и достоинство такого замечательного человека, как С.Ковалев, арест которого я считаю крайним беззаконием и произволом. однако я как грузин, верен обычаю гостеприимства и гость, кто бы он ни был, не должен быть оскорблен. Моя неявка была бы вашим оскорблением тем более что мы, грузины, весьма чтим литовский народ. Поэтому я и явился. А что касается подобных вопросов, на них я не дам ответа никому, т.к. считаю аморальным ведение такого “дела” и не могу содействовать этому. Маслаускас попросил все-таки оформить протокол. В этом протоколе несколько вопросов, за каждым из которых следует мой ответ:”отказываюсь отвечать”.

К моему удивлению, очередная просьба Маслаускаса была следующей: он просил не передавать в “Хронику текущих событий” содержание допроса.

В конце нашей беседы мне стало ясно, с какой целью допросил меня именно литовский следователь, а не грузинский.

Когда мы прощались, Маслаускас предложил мне, хитро улыбаясь: “если мне понадобится еще раз вас допросить, может быть вы приедете в Вильнюс? за одно и осмотрите город, в нем много достопримечательностей”. Было ясно: ГБ не хотела арестовать меня в Грузии, а арестовать в Литве было-бы еще пол-беды, тогда еще смогли бы дезинформировать грузинскую общественность о причине ареста. Я отвечал Маслаускасу что это было бы бесполезным, поскольку от меня нельзя ждать никаких ответов.

Вслед за мной были вызваны Мераб Костава и другие, которые также не дали никаких показаний.

Впоследствии, некоторые мои знакомые из республиканской прокуратуры сообщили мне следующее: Маслаускас посетил прокурора г.Тбилиси и попросил санкцию для обыска моей квартиры. Прокурор ответил, что столь серьезный вопрос он не может решить сам и послал его к прокурору республики Э.Такидзе. Сам же быстро сел в машину и опередив Маслаускаса вошел к Такидзе и предупредил его. Такидзе принял Маслаускаса и ответил ему, что подобная акция может вызвать очень тяжкие последствия, т.к. писатель серьезно болен, а обыск в его доме привлечет внимание всей Грузии и всей мировой общественности и может вылиться в очень большую неприятность. Так что и здесь Маслаускас получил отказ.

Вскоре после этого скончался мой отец. Не знаю, сообщил ли кто нибудь ему о факте моего вызова в КГБ, и повлияло ли это на его состояние, т.к. здоровье его внезапно резко ухудшилось, и он скончался 17-го июля 1975 года. Его похороны вылились в грандиозную всенародную манифестацию и сопровождались церковным колокольным звоном, что весьма встревожило власти и они призадумались. Мой арест был отсрочен. Преданность и любовь народа к нашей семье была столь явным и очевидным фактом, что нельзя было не считаться с этим. Однако в день смерти моего отца неизвестные предупредили меня о возможности обыска и я, одним глазом оплакивая отца,другим глазом зорко следил за пришедшими и собирал в доме материалы самиздата, которые ночью вывозил из дому для хранения в другие места.

Смерть моего отца изменила многое. Усилилось мое преследование прокуратурой и КГБ. Между тем на западе были опубликованы материалы об ограблении патриархии Грузии, справка помощника прокурора кировского р-на г.Тбилиси Д Коридзе, где было сказано, что в этом ограблении участвовали сотрудники КГБ, а также составленный мной документ “О пытках в Грузии”, где описывались чудовищные садистские методы, практиковавшиеся в тюрьмах Грузии для “обработки” заключенных.(Как позже выяснилось, такие же тюрьмы были также и в РСФСР). ГБ перешла на более решительные действия. Меня начала вызывать прокуратура ГССР (следователь Хабулиани), однако я не являлся, несмотря на то, что меня посещал дома участковый ( заявление по этому поводу см. в “приложениях). В конце июля я предпринял еще одну поездку в Москву, однако 31-го июля 1975 года – в день подписания соглашений в Хельсинки – был опять задержан в аэропорту Домодедово, где произошел следующий комичный случай: сотрудники КГБ обыскивая меня, изъяли мое письмо к президенту Югославии И.-Б.Тито с просьбой об освобождении политзаключенной Загорки Стоянович – Коич (я, как член “Международной амнистии”, обратился к руководителям разных стран с таким письмом). Сотрудники переглянулись в недоумении: “К кому это?” спросил один из них. “К Тито, к самому Тито” ответил другой. Был день подписания соглашения в Хельсинки. И вдруг здесь письмо к Тито! А может быть я знаком с Тито, или другой экземпляр каким то чудом достиг адресата? Сотрудники приостановили обыск и не изъяли у меня остальных материалов. Потом удалились на полчаса и вернувшись, отпустили меня. Меня не сняли с рейса, как обычно это делали раньше и чудом спасенными моими материалами прибыл в Тбилиси. Я привожу данный пример, чтобы опровергнуть тех, которые считают, что Хелсинкское соглашение никак не повлияло на поведение советских властей. Не будь Хельсинкского совещания, у меня изъяли бы в тот день все материалы и может быть вовсе и арестовали бы.

Однако мой арест как видно оставался все таки нелегким делом. По мере развертывания правозащитного движения в Грузии, усилилась также кампания в мою защиту в западной прессе, где освещались события в Грузии, публиковались различные материалы, письма и заявления о положении в Грузии.

Моя травля все более усиливалась. Меня заставили уйти из университета, где я преподавал на протяжении 9 лет английский язык и американскую литературу, прокуратура, милиция и гражданский иск постоянно преследовали меня, посещение моего дома уже было связано с опасностью. Меня начали изолировать от остального мира, подсылали агентов и провокаторов. Однако студенты все таки поддерживали со мной связь и молодежное движение все более разрасталось. Несмотря на мое преследование ГБ все таки не решалась запретить мне ездить в Москву, где в июне 1976 года я имел еще один инцидент.

Я считал, что исходя из Декларации прав человека ООН подписанной СССР в 1948 году, а также хельсинкского соглашения, во всех странах подписавших эти документы, должна существовать свобода распостранения любой информации, не связанной с военными или государственными тайнами. Поэтому ни я, ни мои друзья не считали предосудительным получение интересующей нас политологической литературы от иностранцев. С этой целью я попросил моего знакомого, первого секретаря американского посольства в Москве И.Белоусовича, одолжить мне интересующую меня политическую литературу на английском и русском языках. Однако с его стороны все таки было неосторожностью передавать мне эту литературу на открытом месте, около гостиницы “Украина”, да и я слишком переоценивал тогда силу только что заключенного хельсинкского соглашения, думая что КГБ не решится конфисковать у меня литературу, учитывая положение хельсинкского соглашения об уважении прав человека, тем более, что к тому времени я уже основал в Грузии группу содействия выполнения хельсинкских соглашений, о чем было уже известно всему миру и разумеется также КГБ.

Сотрудники нагнали меня в метро и заявили мне, что я совершил преступление и должен следовать за ними. Когда я спросил, какое преступление, они ответили что об этом я узнаю в милиции. Меня привезли в 11-ое отделение милиции (как я впоследствии узнал, это отделение специально “обслуживает” американское посольство, т.е. задерживает людей, которые вступают в контакт с сотрудниками посольства).

В милиции со мной беседовал полковник Волков (как он назвался), который заявил мне что в метро я сшиб с ног женщину и поэтому я приведен сюда. Когда я попросил привести эту женщину, сотрудники не смогли сделать это, поскольку такой женщины не существовало вовсе. Однако как мне впоследствии стало известно ТАСС сделало заявление для запада (которое не публиковалось в советской прессе) что якобы я приставал к женщине и потому был задержан (это была уже другая версия). Как видно, КГБ намеревался привлечь меня к ответственности, но не решил какое именно обвинение придумать против меня. Западные радиостанции без всяких комментариев передали заявление ТАСС обо мне, что тем более удивительно, что американское посольство в Москве знало причину моего задержания (Белоусовичу было сделано предупреждение с советской стороны). Удивительно также и то, что мое контр-заявление “ТАСС лжет как всегда”, которое я впоследствии передал американским корреспондентам, не было передано по радио.

Меня продержали в милиции несколько часов. Затем явился сотрудник КГБ и сказал мне: “Звиад Константинович, Комитет весьма чтит и уважает вашего отца, как писателя. Поэтому мы не хотим прибегать к крутым мерам по отношению к Вам. Не желаете ли Вы эмигрировать? Ре желаете ли Вы по этому вопросу поехать с нами в Комитет и поговорить там еще с кем нибудь?”

Я сказал что никуда не собираюсь уезжать и не желаю также ехать в Комитет.

Наконец полковник Волков заявил мне: “Вы находитесь на поводу у иностранных спецслужб, однако Ваши хозяева Вас не защитят. Советую прекратить эту деятельность. А теперь ступайте и будьте осторожнее.”

Некоторые провокаторы КГБ, засланные в наше движение впоследствии постарались оклеветать меня, якобы я “подвел” Белоусовича, назвал его на допросе, и упомянул о факте передачи мне литературы. На самом деле его личность была установлена московским КГБ сразу же после моего задержания, была сделана видеосъемка нашей встречи, а после моего ареста старались состряпать версию, что я “шпион” США а Белоусович мой “шеф” из ЦРУ. Поэтому Белоусович заявил властям что он кроме литературы мне ничего не передавал, а я на допросе подтвердил это и сказал что кроме литературы ничего от него не получал и ничего ему не передавал. Этим я его также избавил от неприятности и от обвинения в “шпионаже”. Несмотря на это Г.Чантурия и его клика опубликовали пасквиль на меня, якобы я “заложил” Белоусовича и показал на него, и что якобы Белоусович был очень недоволен мной и даже настроен враждебно по отношению ко мне.

Однако в 1990 году, уже находясь на службе в Госдепартаменте США, Белоусович через общего знакомого передал мне следующую записку: “Звиад! Шлю теплый привет и желаю Вам успеха, а Грузии – Свободу! Игорь Белоусович. (Скоро ухожу на пенсию, мечтаю посетить Грузию)” Такие записки врагам не посылают. Кроме этого, если я в чем нибудь провинился перед американским посольством за все эти годы, американские дипломаты не продолжали бы * дружбу со мной, (в особенности Кеннет Хиллас, заменивший Белоусовича на этом посту), а президент Рейган не пригласил бы меня на прием во время своего приезда с Москву 28 мая 1988 года, единственного человека из Грузии.

Стоял июнь 1976 года. Московская группа содействия выполнению хельсинкских соглашений уже была создана Ю.Орловым. Я основал такую же группу в Грузии, однако наша деятельность выражалась более в собирании и публикации информации о нарушениях прав человека в Грузии в особенности национальных и религиозных прав (чему служил самиздатский журнал “Вестник Грузии”) и в письмах протеста, в то время как московская группа писала коллективные заявления и протесты о нарушениях прав человека, которую подписывали члены группы (самостоятельного печатного органа она не успела создать). Хотя подобные заявления также писались нами, например, коллективный протест о смертном приговоре В.Жвания, который устроил несколько взрывов у правительственных зданий ГССР, в знак протеста против советского империализма и колониального порабощения Грузии.

Литература, изъятая у меня во время инцидента с Белоусовичем, впоследствии послужила материалом для дела против меня. Однако в то время власти пока еще не решались меня арестовать, несмотря на то, что я в прежнем духе продолжал свою деятельность в Москве.

К тому времени в Тбилиси приехал освободившийся из ссылки московский писатель-диссидент А.Амальрик, которого познакомила со мной семья А.Гинзбурга. Мы устроили ему в Тбилиси радушный прием, и чтобы защитить его от милиции, я оформил его в качестве садовника в моем доме и прописал его у себя. В то время наши знакомые шутили: если у Ростроповича был садовником лауреат нобелевской премии Солженицын, то у Звиада садовник – автор книги “Просуществует ли Советский Союз до 1984 года”. Эта книга была переведена на грузинский язык, Амальрик написал к ней предисловие.

Амальрик и его супруга Гюзель Макудинова жили в доме моего друга Мераба Костава. Мы часто собирались, беседовали, дискутировали о будущем диссидентского движения в СССР. Помню что он уже тогда значительно отодвинул свою дату “конца”. Досадно, что эмигрировав на запад, он выпустил книгу воспоминаний, где допустил одну оплошность. В частности, он неверно описывает один инцидент, который приключился с нами на проспекте Руставели. Он пишет, якобы я и Мераб Костава избили сотрудника КГБ, словесно оскорбившего нас. На самом деле у нас были словесные препирания с указанным сотрудником, который оскорблял нас уличной руганью и его избила толпа, узнавшая нас. Удивительно, как не мог догадаться Амальрик, что подобный пассаж из его книги мог бы послужить хорошим материалом в руках ГБ как доказательство нашего “хулиганства” (ведь впоследствии, в ссылке М.Костава повторно был осужден как “хулиган”).

Если б даже этот инцидент в действительности имел место, Амальрику не следовало включать его в книгу, чем он поневоле стал пособником тех, которые постоянно искали повод для нашей репрессии. Подобные хулиганские провокации весьма усилились против меня в означенном периоде, очевидно ГБ хотела привлечь меня к ответственности но по политическому делу. Описанный Амальриком инцидент имел конкретную цель: задержать меня и не допустить моего присутствия на девятом съезде писателей Грузии, который открывался на следующий день, в зале дома правительства ГССР. Официально невозможно было мне отказать, т.к. я был членом союза писателей СССР и делегатом. Поэтому меня надо было “задержать”, как хулигана. Однако это не удалось и на следующий день я оказался в зале в качестве делегата и попросил слова. В выступлении мне, конечно было отказано, однако текст моего выступления я опубликовал в своем журнале (“Золотое Руно” N4), под названием “непроизнесенное слово”, в нем я разоблачал политику руссификации и подавления прав человека в Грузии.

В июле 1976 года я получил приглашение из колледжа Королевы Мэри Лондонского университета для чтения лекций, которое сопровождалось следующим текстом:

“Уважаемый д-р Гамсахурдиа!

Отделение английской словесности Колледжа Королевы Мэри приглашает Вас для прочтения шести специальных лекций на тему: “английская поэзия двадцатого века в русских и грузинских переводах и критике”. Мы были бы благодарны Вам, если бы Вы прочитали эти лекции в раннем октябре и подтвердили бы принятие этого приглашения в скорейшем времени. Мы будем рады принять Вас не только как сына величайшего прозаика Грузии, но и ведущего эксперта английской поэзии в Грузии и поэта в своих собственных правах.

Искренне Ваш

Нигель Александер

Заведующий английским отделением

26 июля 1976 года”

Чуть позже секретарь Союза писателей СССР (Марков) получил алогичный официальный запрос для командирования З.Гамсахурдиа в Англию. Я обратился к Центральному Комитету Компартии Грузии, который решал вопрос загранкоммандировок, однако не получил никакого ответа. Секретарь ЦК В.Сирадзе на приеме заявила мне, что меня не пустят в Англию и вообще за границу, пока я не прекращу деятельность, которая не нравится правительству.

В июле 1976 года в Тбилиси проводился симпозиум ядерных физиков, на который приехал акад. А.Сахаров с супругой и посетил меня дома. Тот день останется незабываемым для меня и моих друзей. Андрей Дмитриевич тепло беседовал с нами,как с равными и попросил прекратить нашу деятельность, которая принимала все более опасный для нас характер. Помню его слова:”я не хочу чтобы Тбилиси также опустел, как Киев”. На следующий день я посетил Андрея Дмитриевича в гостинице “Сакартвело”, где он меня познакомил с физиком с мировым именем профессором В.Вейскопфом, одним из создателей квантовой механики, который был гостем правительства и и жил на правительственной даче в Крцаниси. Я отвез Вейскопфа и Елену Георгиевну в дом-музей художника Л.Гудиашвили, творчество которого произвело на них большое впечатление.(В те времена в газете “Вашингтон Пост” была опубликована статья Питера Осноса о творчестве Гудиашвили и Давида Какабадзе). Я рассказал также Андрею Дмитриевичу, как принесли моему отцу из Академии наук письмо против Сахарова для подписи и как он выпроводил из дома принесших это письмо. Аналогичный “прием” устроил этим лицам также академик М.Бериташвили, палкой выдворив непрошенных гостей из своего дома.

ВЕСТНИК ПРАВДЫ

В конце 1976 и в начале 1977 года я издал подпольно два номера журнала “Сакартвелос Моамбе” (“Вестник Грузии”) Журнал открывается редакционной аннотацией, сообщающей: “Для советской тоталитарной системы характерно скрывать нежелательную для властей информацию в сфере административно-политической, так и общественной жизни. Журнал “Вестник Грузии” ставит целью дать грузинскому народу информацию как о злободневных национальных и социальных проблемах, так и об общей обстановке, сложившейся в СССР. Публикуются документы советского и международного права, а также материалы, которые имеют большое значение для правильной оценки нынешнего положения Грузии.

При публикации документов суда и прокуратуры соблюдается стиль и даже орфография подлинника. Журнал не принимает пожертвований от политических и правительственных организаций.

Выход в свет этого журнала приветствовали известные русские диссиденты: Лауреат нобелевской премии академик А.Сахаров и писатель-публицист и историк А.Амальрик. А.Сахаров заявил в устной беседе с членами редколлегии журнала, что выход этого журнала он считает своевременным, т.е. получить правдивую информацию об обстановке, сложившейся в современной Грузии весьма желательно, как у нас, так и за границей.”

В первом номере были опубликованы:

1. Всеобщая декларация прав человека ООН

2. Принципы Московского комитета прав человека.

3. Преподавание истории Грузии в грузинских школах (с речью Н.Самхарадзе, за что он был репрессирован).

4. Попытка руссификации Тбилисского государственного университета.

5. Положение православной церкви Грузии.

6. Т.Джанелидзе – Под маской “борьбы с вредными обычаями” (правительство запрещает религиозные праздники).

7. Церковь и коммунисты.

8. З.Гамсахурдиа – Положение памятников культуры Грузии.

9. Пытки заключенных в тюрьмах Грузии (составитель

З.Гамсахурдиа).

10.К.Лабадзе – Оплата труда и цены в ГССР.

11.Г.Твалтвадзе – Пожары и диверсии в Грузии за 1976 год.

Во втором номере были опубликованы материалы грузинской группы содействия выполнению хельсинкских соглашений, основанной мной, а также аналогичные материалы московской хельсинкской группы, материалы иностранной прессы о положении грузинской церкви, информация о деятельности КГБ, о преследовании инакомыслия в Грузии, были также разоблачены некоторые агенты КГБ среди грузинской “красной” интеллигенции, что вызвало их особое возмущение, вследствие чего они уже официально требовали в прессе моего ареста (профессора Р.Гордезиани, В.Квачахиа, А.Сурнуладзе, Г.Хавтаси и другие).

Власти встревожились не на шутку, тем более что за короткое время журнал приобрел огромную популярность как в Тбилиси, так и районах, за каждым экземпляром журнала на квартирах стояли очереди читателей, журналы странствовали по всем вузам и учреждениям, создавая толпы приверженцев нашему движению, несмотря на то что КГБ принимал жестокие меры, чтобы журнал не распостранился (вышло в свет несколько сот экземпляров размноженных офсетным способом).

Между тем в Москве и других городах уже начались аресты членов хельсинкских групп. Арест надвигался также и на нас, однако мы хотели успеть максимум, я не прекращал поездок в Москву, Мераб Костава организовал распостранение журналов в Тбилиси.

23 марта 1977 года появилась первая статья в прессе против меня: “кому это выгодно” Это послужило как бы сигналом и началась беспрецедентная кампания против меня и моих друзей. Посыпался град обвинений: “предатель”, “агент империализма”, “стяжатель”, “хулиган” и т.п. Впервые в истории официальная советская пресса заспорила с самиздатом, и это придало ей неслыханную цену: газеты, содержащие нападки на меня продавались тайком в киосках за …25 рублей каждый экземпляр.

Несмотря на неслыханную мобилизацию всех сил массовых средств информации кампания против меня и моих друзей возымела лишь обратное действие: в вузах начались забастовки студентов, интеллигенция была возмущена, а рабочие следующим образом выразили солидарность с нами: 2-го апреля должен был выйти специальный номер газеты “Молодой Коммунист” (“Ахалгазрда комунисти”), где помещалась обширная неподписанная статья против нас:”Предатели-фарисеи”. Однако газета не вышла в тот день. Мы знали что такая статья должна была появиться и удивились когда узнали что газета не вышла вовсе. Мы подумали что власти передумали публикацию данной статьи. Однако газета все таки вышла на следующий день. Оказалось, что рабочие типографии издательства ЦК КП Грузии набрали газету опустив статью про нас, и сигнально-контрольный номер та к и был доставлен в ЦК с белым зияющим местом вместо статьи “Предатели-фарисеи”.

В статье, опубликованной в газете “Вечерний Тбилиси” -“Предатели” – меня и моих коллег обвинили в клевете, выводили нас карьеристами, отщепенцами общества, предателями народа. Вот одна характерная цитата:”Предатели! иначе не назовешь эту жалкую кучку людишек, которые во главе с Звиадом Гамсахурдиа стремятся опорочить все то, что завоевано кровью, потом, мозолистыми руками… По какому праву вы, предатели родины и жалкие пачкуны, охаиваете все то светлое, что было и что есть сейчас!… На праздничном марше вам не идти плечом к плечу с теми, против кого вы выступаете. Помните: кто не с нами, тот против нас…” Как только меня не называли – “стяжателем”, агентом империализма”, “предателем”,”сумасшедшим”… Вот еще одна знаменательная цитата для объяснения нашего последующего заключения:”Напоминаю новоявленным “борцам” слова Леонида Ильича Брежнева:”Наш народ требует, чтобы с такими, с позволения сказать деятелями обращались как с противниками социализма, людьми, идущими против собственной Родины, пособниками, а то и агентами империализма. Естественно, что мы принимаем и будем принимать в отношении их меры, предусмотренные нашими законами”. Было ясно, что вскоре нас арестуют.

1-го апреля в Союзе Писателей Грузии состоялось заседание Президиума, председательствовал Григол Абашидзе, председатель Союза писателей Грузии, коммунистический жандарм КГБ. Хочу привести короткие выдержки из протокола.

Гр.Абашидзе: “Мы получили письмо прокурора республики, чтобы отреагировать на деятельность члена нашего союза Звиада Гамсахурдиа. Газетные публикации всем известны. В эти дни вся пресса освещала его деятельность…

Как вы убедились, это антисоветская пропаганда. Вам известен наш устав, по которому членами союза считаются те, кто стоят на советских позициях и принимают активное участие в строительстве коммунизма.

Если человек ведет антисоветскую пропаганду, он сам ставит себя вне рядов этой организации. Если нас объединяет строительство коммунизма и это является проявлением нашей души, наших устремлений и если человек борется против этого, сам ставит себя вне нашей организации, то видимо он сам не считает себя членом нашего союза. У нас много материала, но я назову два документа, опубликованных в “Вестнике Грузии”- антисоветскую прокламацию, распостранённую в Москве французскими и норвежскими журналистами. И второе, что очень обеспокоило наш народ – материал, опубликованный по поводу смерти фашистского генерала Маглакелидзе, который возглавлял фашистский легион и который, якобы, боролся за полное освобождение Грузии. Вот коротко, о чем я хотел вам сказать. Товарищи будут высказываться, а затем выслушаем Звиада, посмотрим, как он будет оправдываться. Это очень прискорбный случай, особенно сейчас, когда у республики успехи и когда к руководству пришел товарищ Эдуард…”

И.Нонешвили, М.Поцхишвили, К.Каладзе, И.Тарба, Г.Натрошвили, Э.Маградзе, Х.Берулава, В.Челидзе, С.Чилая, И.Абашидзе, Г.Цицишвили, Г.Мерквиладзе, Г.Панджикидзе, А.Сулакаури, Г.АСатиани, П.Халваши, Р.Миминошвили, Р.Джапаридзе, М.Лебанидзе, Ш.Нишнианидзе, А.Каландадзе, Д.Шенгелая, А.Гомиашвили… выступили на этом собрании. говорили о заслугах моего отца, о том, что они плохо работали со мной, не помогли встать на истинный путь. Я говорил о том, что Союз писателей не суд и не прокуратура, что отвечаю только за те статьи, под которыми стоит моя подпись. Что газетная, разнузданная кампания – организована и тенденциозна, что пресса не может выполнить функции суда и прокуратуры, что писатели действуют поуказке сверху и уже все решили до суда. Я говорил о том, что в официальной прессе не печатались мои статьи о памятниках, церкви, языке…Что Маглакелидзе был не фашистом, а антифашистом, антигитлеровцем, членом группы Шулленбурга и впоследствии, сотрудником издательства “Мерани”.

Только несколько человек выступили какими-то словами сострадания, пытались смягчить мою участь, дать возможность “раскаяться”. Среди них была Анна Каландадзе. Вот ее короткое и взволнованное слово:

“Я, как и Мурман Лебанидзе, хочу сказать о том, что мы все – в тяжелейшем положении, мое первое чувство – чувство скорби, чувство вины перед тенью великого Константинэ. Мне особенно горько и потому, что я крестила сына Звиада, нас связывает церковный мирр. У меня появилась надежда. Президиум Союза писателей – первый суд, но зачем нам быть первыми? Неужели его никто не вызывал? Ведь может случится чудо и Звиад оправдвется и мы с облегчением вздохнем. Такое чудо может случится и я верю в это чудо!

Меня, конечно, исключили единогласно. Через несколько дней, 5-го апреля, состоялось судилище в Институте грузинской литературы им. Шота Руставели, где я работал. На расширенном заседании научного совета института с повесткой дня: “Разбор недостойной деятельности сотрудников института Звиада Гамсахурдиа и Ираклия Кенчошвили”. Пристутствовали наши критики и ученые: Г.Гвердцители, К.Имедашвили, Г.Мерквиладзе, Г.Шарадзе, С.Цаишвили, Г.Цицишвили, Д.Тевзадзе и др. Председательствовал директорт института академик А.Барамидзе. Все шло по одному сценарию. Осудили нашу “недостойную” советских ученых деятельность, выпуск нелегальных журналов, антисоветскую пропаганду. И только несколько человек, среди них была моя коллега, Л.Андгуладзе, хорошо знавшая меня, единственная не побоялась ****отметить, что в моих статьях ставились вопоросы, волнующие многих, что коллектив института не имеет морального права осуждать нас.

Масса присутствующих клеймила меня, подчеркивая, что мой патриотизм вреден, что нашей группе нужно раскаяться, заклеймить свои ошибки, встать на путь социалистического строительства, советского патриотизма, отказаться от клеветы на социалистический строй. В постановлении членов научного совета института было сказано о том, что научный совет единодушно осуждает действия Гамсахурдиа и Кенчошвили, антисоветскую, клеветническую работу группы.

ДЕЛО N 131

Дело по обвинению Гамсахурдиа Звиада Константиновича и Костава Мераба Ивановича в совершении преступления, предусмотренного частью I, статьи 71 УК Грузинской ССР.

“Дело” было начато 7 апреля 1977 г. и окончено 7 марта 1978 г. Дело сотавило 56 томов, сотни свидетельских показаний, допросов, материалы обысков, отпечатки пальцев, фотографии в фас и профиль, протоколы опознания. Против нас заработала мощная машина. Допрашивали сослуживцев,соседей, и знакомых, бывшую жену, проводниц поездов, случайных встречных во Фрунзе и Донецке, Омске и Ленинграде.

Криминальные экспертизы, врачебные свидетельства, копии отпечатанных текстов экспертизы почерков, книги, журналы, статьи Сахарова, Солженицына, Амальрика. В томе N 50 есть конверт с надписью “шесть клочков бумаги с текстом”, это – сожженные клочки бумаги, листы из записных книжек. В это 56-томное дело вошла вся наша жизнь, вся история диссидентского движения, статьи, обличающие нашу “”антисоветскую” деятельность, переписка, переводы на грузинский язык статей и книг зарубежных правозащитников.

Недавно я пересмотрел страницы этого дела, которое передано на вечное хранение в архивы КГБ. За суконно-казенным языком допросов о показаний – годы, люди, этапы, пути, пережитое. Сила и слабость, великодушие и малодушие, любовь и ненависть, все то, что составляло жизнь.

Арестовали меня у здания Литинститута, где я работал старшим научным сотрудником, 7-го апреля 1977 года. И начались допросы, заточение в изоляторе, пока длилось следствие, продлилось год и несколько месяцев. Сменялись следователи, менялись методы давления, психологического воздействия. Неизменной оставалась ненависть.

Познакомить со всеми материалами невозможно, читатель, интересующийся ими найдет их в “приложениях”.

Я был доставлен в КГБ оперативной группой, которая состояла из лиц негрузинской, неизвестной мне национальности. Я с первого же дня объявил голодовку в знак протеста против моего незаконного ареста, поскольку считал арест за свободное получение и распостранение информации и выражение моих политических взглядов нарушением Декларации Прав Человека ООН, подписанным СССР Хельсинкского соглашения и всех международных обязательств Советского Союза.

Следователи же заявляли мне, что недостаточно привлекать меня по ст.71 (“антисоветская агитация и пропаганда”) и необходимо также привлечь меня по ст.64 “за измену родине” т.к. я по их словам был “связан с ЦРУ” и систематически передавал на запад “клеветнические материалы”.

Я был водворен в одиночную камеру и подвергался принудительному кормлению. Не имея возможности продолжать голодовку, официально я ее снял, но практически продолжал, питаясь только голодовочной смесью. Одновременно я, в знак протеста отказывался отвечать на любые вопросы следствия.

С первого же дня моего ареста на моей квартире по ул. Гальская 19 и на квартире моей жены (ул.Чиковани 28) начали обыск до 100 сотрудников КГБ, который длился около двух недель. Узнав о том, что они разграбили и опечатали архив моего отца и собираются его конфисковать, я возобновил голодовку 15-го мая, в день рождения моего отца, что заставило КГБ изменить свое решение о конфискации архива. Группа следователей, состоящая из нескольких десятков человек, среди которых большинство были представители других “союзных” республик, работала интенсивно, допрашивала свидетелей, проводя обыски в Тбилиси, и по всей Грузии, собирая материалы для дела. Одновременно со мной был арестован и обыскан Мераб Костава, который подобно мне отказался участвовать в следствии и не отвечал ни на какие вопросы следователей. В.Рцхиладзе был вызван в КГБ в первый же день на допрос и был отпущен, поскольку заблаговременно он уже успел внести заявление в редакцию газеты “Комунисти” где отмежевался от нас и заклеймил позором всякую “антисоветчину” (его арестовали позднее, 27 января 1978 года, о причинах и целях его ареста речь будет идти ниже).

Увидев, что на меня не действуют никакие психологические методы давления, КГБ перешел на прямой шантаж, в частности начальник следственного отдела, подполковник Мирианашвили недвусмысленно начал угрожать мне, что если я не изменю свою жесткую позицию и не начну давать показания, жизнь моего 10 месячного Цотне, который тогда болел и находился в больнице, может оказаться в опасности. В связи с этим я написал ему заявление где сравнивал их методы с методами Берия и Рухадзе и напомнил, что в будущем их ждет участь этих палачей.

Видя, что я крайне ослаб вследствие перманентной голодовки (потерял вес около 25 кг.) и моя жизнь может оказаться в опасности, что вызвало бы бурную реакцию как в Грузии, так и за рубежом, они изменили тактику. Со мной в камере находился делец, по делу хищения госсобственности в особо крупных размерах, дело которого вел следователь МВД, я получил следующую информацию от этого последнего: власти всерьез подумывают о моем освобождении из за создавшейся вокруг меня ситуации, поскольку академик Сахаров поднял очень большой шум, однако я должен согласиться на отъезд за границу. Я ответил, что никуда не собираюсь уезжать и ни на какие уступки не пойду.

Вскоре после этого меня вызвал следователь и сообщил решение следствия направить меня на психиатрическую экспертизу в Москву, в институт им. Сербского. 16 августа 1977 я был переведен в Москву, в лефортовскую тюрьму КГБ, где провел несколько дней, а оттуда в институт им.Сербского. Помню, в приемной мою анкету заполнила врач-психиатр, которая без всякого обследования позвонила в отдел *** и сказала:”прошу подготовить место, к нам поступил спецовский больной”. Отсюда явствовало что экспертиза была чистой формальностью и моя судьба была предрешена: я направлялся в ад спец. психиатрической больницы, и заключенные заранее приговаривались к этому не врачебной комиссией а учреждением, которое стояло выше всех в советском обществе и правило страной.

В институте им. Сербского была обычная психиатрическая тюрьма, режим которой был хуже, чем в обычных тюрьмах КГБ. Например, психиатры садисты могли выключить отопление зимой, согласно своему усмотрению, при этом не позволялось иметь теплую одежду. Лишали прогулок на месяцы, в отсеке со мной помещали буйно помешанных, благодаря которым я был лишен сна почти за все время пребывания в “институте”. Врач Л.Табакова и неизвестный “психолог” устраивали мне допросы, задавая каверзные вопросы, однако я был хорошо подготовлен в психиатрии и предварительно изучил труд Буковского-Глузмана “Специальное пособие для диссидентов по психиатрии”. Поэтому было нелегко доказать мою психическую “ненормальность”. Однако все это меня не спасло бы от спецпсихбольницы, если бы не всемирная конференция психиатров, которая прошла в Гонолулу в августе 1977 года. на этой конференции было уделено большое внимание разоблачению карательной медицины в СССР, вследствие чего Советский Союз был исключен из всемирной психиатрической ассоциации. Кроме этого, благодаря стараниям грузинских эмигрантов в Париже, французские психиатры обратились к советским властям с требованием моего немедленного освобождения. Заявление в мою защиту сделал также академик А.Сахаров, к голосу которого весьма прислушивались в мире. Он также посетил “институт” с передачей для меня, однако ему заявили, что такой заключенный здесь не числится.

В “институте” Сербского КГБ сделал мне еще одно предложение уехать за границу, однако от меня не получили никакого ответа. Решение моего вопроса затягивалось, комиссия не назначалась. Наконец я был вынужден опять объявить голодовку, что ускорило назначение комиссии, которая 4-го декабря 1977 года признала меня вменяемым, психически здоровым, выписала из института и вернула в лефортовскую тюрьму, куда специально приехал мой следователь и я был опять конвоирован в Тбилисскую тюрьму КГБ.

27-го января 1978 года был арестован В.Рцхиладзе, публиковавший свои статьи в наших подпольных журналах. Как было сказано выше он был отпущен на волю после нашего ареста и поскольку общественность сильно подозревала его в сотрудничестве с КГБ, его арестовали, чтобы лучше замаскировать. Он дал обширные показания обо всех лицах, которых скрывали от следствия я и Мераб Костава, по его показаниям КГБ провел несколько обысков и изъял весь наш перепрятанный архив.

Следствие продолжалось. Мне инкриминировалось издание и распостранение “антисоветских” журналов, в особенности листовки НТС, “Архипелага ГУЛаг” Солженицына, вообще “самиздатской” и “тамиздатской” литературы. Я по прежнему отказывался давать показания по существу, следствие не могло добиться от меня получения информации о лицах, которые тайно размножали всю основную массу подпольной литературы. Их личности не смогли установить оперативными методами. Поэтому в обвинительном заключении по моему делу можно встретить следующую формулировку: “Гамсахурдиа в декабре 1976 – январе 1977 года в Тбилиси размножил способом малой офсетной печати журналы “Окрос сацмиси” N4 и “Сакартвелос моамбе” N1,2 по 50 экземпляров каждый через неустановленных следствием лиц” (стр.15). Это пусть хорошо запомнит каждый злопыхатель (например, редактор газеты °Экспресс-Хроника” А.Подрабинек), который утверждает, якобы я давал следствию обширные показания. Так что следствие не смогло установить мои основные базы размножения литературы а также лиц, которые были моими основными помощниками в этом деле.

Основной проблемой для следствия было также установление тех лиц в Москве, которым я передавал материалы для самиздата и для передачи за границу, а также получал от них подпольную литературу. большинство этих людей тогда было арестовано, однако они на меня не показывали, также как и я на них не показывал. Однако передо мной была проблема: затягивание следствия могло привести к расшифровке фактов через других лиц, и участь вышеупомянутых лиц: С.Ковалева, Ю.Орлова, Т.Великановой, А.Гинзбурга и других могла отягчиться добавлением “грузинского дела”. Я заметил, что КГБ Грузии также не хотел отягчать себя ввязыванием в “московское дело” и начал искать выхода из тупикового положения в этом вопросе. Следователь решил создать версию о том, будто вся литература, которую я получал из Москвы, передавалась мне лицами, которые уже были за границей (Н.Горбановская и А.Амальрик) и были уже недосягаемы для следствия. Поэтому в моем деле их “оформили” как основные источники литературы и все эпизоды приписали им. Этим освободились от назойливых требований московского начальства. Я также не протестовал и подтвердил эту версию, чтобы не отягчать участь моих московских друзей, которые были под следствием. Выход был найден, однако оставалась главная проблема: осудить меня и направить в тюрьму было очень нежелательным для режима, из-за огромной популярности моего отца и моей растущей популярности как в Грузии так и за границей. поэтому передо мной поставили диллему: либо формальное раскаяние хотя бы в некоторых моих действиях, либо статья “за измену родине”, высылка за границу и лишение гражданства. Я был вынужден призадуматься, т.к. это означало обезглавление национального движения Грузии, которое только начинало формироваться и состояло главным образом из неопытных молодых людей, которые не были в силах издавать подпольную литературу, не могли организовать передачу информации за границу, что было тогда необходимо для спасения грузинской культуры, языка, церкви, для защиты жертв репрессий советского тоталитаризма.

Одновременно КГБ намекал, что в случае моего формального “раскаяния” власти также пойдут на существенные уступки и будут выполнять мои конкретные требования, которые ставились в журналах и документах хельсинкской группы.

Во время очной ставки с М.Костава я сумел объяснить ему причины моего формального раскаяния и нашел с его стороны понимание. Так что моя частично компромиссная позиция и его заранее бескомпромиссная позиция были заранее согласованы, о чем он сам пишет в своем заявлении, опубликованном в московском журнале “Гласность” (1987, N5) (см. в “приложениях”).

Мое “раскаяние” было записано на видеомагнитофон типа “сони”, как документ следствия, как эпизод допроса, где я имел право вводить в заблуждение следствие, я обращался к единственному человеку – моему следователю. Однако после моего суда эта запись в сокращенном и смонтированном виде была передана по программе “Время” как мое выступление по телевидению. Это было сделано без моего ведома. Этот монтаж дал начало всяческим кривотолкам относительно моего временного тактического отступления, которые продолжаются по сей день.

Суд над нами проходил в здании Верховного суда 18-го и 19-го мая 1978 года. Рассматривала дело коллегия городского суда в следующем составе: председатель А.Кобахидзе, заседатели Л.Григолия и Э.Нариманидзе, прокурор Т.Угулава и адвокатов М.Алхазишвили и О.Николаишвили. На суде я в начале заявил, что не отказываюсь от своих главных требований в сфере национальной культуры, требую уважать статус грузинского языка как государственного, требую возобновить преподавание истории Грузии в грузинских школах и вузах, требую очищения грузинской церкви от засланных туда агентов и преступников. Однако сожалею и раскаиваюсь в распостранении некоторых антисоветских материалов и упомянул о прокламации НТС, призывающей к свержению советской власти и статье о генерале вермахта М.Маглакелидзе. М.Костава виновным себя не признал и не раскаялся, как мы договорились заранее в тюрьме.

На суде был приведен в качестве свидетеля В.Рцхиладзе, дело которого было выделено отдельно. Он зачитал пространное показание-донос про меня, рассказывая как я “втянул” его в “антисоветскую” деятельность и заставлял его чуть ли насильно распостранять “антисоветскую” литературу.

Суд вынес каждому из нас приговор 3 года лагерей строгого режима и 2 года ссылки.

После суда я и Мераб Костава еще некоторое время находились в Тбилисской тюрьме КГБ, которая была построена в бериевские времена и летом представляла из себя горячий карцер (ныне тюрьмы не существует, на была сожжена во время путча и войны в Тбилиси в декабре 1991 года).

Тем временем корреспонденты газеты “Нью Йорк Таймс” Гарольд Пайпер и Крег Уйтни опубликовали в своей газете статью, где обвинили советское телевидение в фальсификации и монтаже в связи с моим “выступлением”. Телевидение подало иск в московский городской суд, куда я был приглашен в качестве свидетеля. Я согласился, т.к. надеялся, что во время судебного разбирательства, где обязятельно присутствовали иностранные корреспонденты, у меня будет возможность сказать правду об этом “выступлении” и разъяснить общественности, в чем я “раскаялся” и в чем нет. Однако Пайпер и Уйтни на процесс не явились, а мой допрос длился всего несколько минут, меня прервал судья Алмазов и удалил из зала, а журналисты сидели отдаленно от трибуны и не смогли толком разобраться, что происходит (мое заявление об этом суде см. в “приложениях”).

В конце июля 1978 года я и Мераб Костава, которые находились в одной камере, как осужденные, простились друг с другом. Мераб был направлен в пермский лагерь для политзаключенных, а меня, как °раскаявшегося”, направили в ссылку прикаспийскую ногайскую пустыню, в сало Кочубей, т.к. мой срок сократил Президиум Верховного Совета ГССР. Мераб оправдывал мое тактическое отступление, видя, что так было необходимо для нашего общего дела. Тем же летом я и Мераб были представлены американским конгрессом на нобелевскую премию, вместе с другими членами хельсинкских групп Советского Союза. Однако премию за этот год присудили Садату и Бегину, за Кэмпдевидское соглашение.

В.Рцхиладзе судили в августе того же года, на суде он перечеркнул всю свою деятельность и заявил, что все его прошлое – позор. Статья с таким заголовком появилась в газете “Комунисти”. Рцхиладзе, арестованного на 10 месяцев позже меня, сослали на семь месяцев в Алма-Ату и освободили. (После освобождения он не скрывал своих связей с КГБ, а после путча и переворота стал членом “Госсовета” Шеварднадзе).

ССЫЛКА

В ссылке я находился в весьма тяжелых условиях. Кочубей – поселок для чабанов, где люди живут в первобытных условиях. Зимой и летом непроходимая грязь, климат – похожий на средне-азиатский. Летом песчаные бури, которые затмевают солнце, засыпают дома и дворы жителей. Население – в основном русское и дагестанское – живет в глиняных и деревянных домах, которые отапливаются углем. Избушка, в которой поместили меня почти не отапливалась ибо печь имела трещины.Зимой температуру достигала -35 град., в комнате по ночам замерзала вода, моя супруга с годовалы сыном Цотне приехала ко мне летом и жила в Кочубее до ноября, а затем я отправил ее домой, боясь за их жизнь и здоровье. Сам я тяжело заболел, трудно перенося климат.

Кочубей новое название местности, в 17, 18 веках здесь был рынок для работорговли, поэтому местность до революции называлась “Черным рынком”.

Вода в Кочубее добывается из артезианских источников, большинство которых загрязнено нефтью, а также почвой. Вода разноцветная: зеленая, синяя, даже черная. Я с удивлением наблюдал, как пили черную воду дети во дворе школы, которая находилась рядом с моим домом. Дети хилые, больные, параличи, полиомелиты распостранены среди молодого поколения.

Население полностью пьянствовало, вечером очень трудно было найти трезвого человека.

У меня была строжайшая слежка КГБ и официальный милицейский надзор, я не имел права перемещаться даже в районный центр Кизляр. Однако я мог посещать чабанов в степи. Мне дали работу в управлении грузинского овцеводства, т.к. здесь зимние пастбища были арендованы Советом Министров ГССР. В полу-пустыне зимой мало снега и овцы могут пастись. Изредка выпадает большой снег и тогда беда пастухам и овцам: поголовье гибнет полностью. Я посещал чабанов, вел с ними беседы о Грузии, нашем национальном движении и к моему удивлению, многие знали о моей деятельности и о причинах моей ссылки. Начальство управления, партократы пугали грузинское население, запрещая общаться со мной, как политически “неблагонадежной личностью”. Однако простые сотрудники управления и чабаны мне всячески помогали и избавили от голодной и холодной смерти, посещали в больнице, приносили пищу и лекарства. Иногда приезжали сотрудники КГБ из Тбилиси заявляя, что они сочувствуют мне. Весной 1979 года в Кочубей тайно приехал зам.председателя КГБ генерал Нодар Майсурадзе, который отличался особой враждебностью ко мне и к национальному движению Грузии (он скрыл свой приезд от меня).

За это время несколько раз неизвестные люди мне устроили провокацию, старались втянуть меня в драку, очевидно по заданию КГБ, чтобы “намотать” второй срок. Однако я был весьма предусмотрительным.

В конце апреля 1979 года меня вызвал в Тбилиси председательКГБ, престарелый генерал-полковник Инаури, которому уже было за 80, для “назидания”. Он сказал мне: “Звиад, западные радиостанции вновь заговорили про тебя. Не передаешь ли ты опять материалы на запад? Они опять начали тебя возвеличивать”. Я ответил, что у чабанов ногайской степи нет никаких каналов для передачи материалов за границу.

Затем он сказал мне странную вещь: “Звиад, смотри, пока я нахожусь на этом посту, твоей жизни не будет угрожать опасность, а затем – смотри, будь осторожнее”.

Я понял старика. Близилось мое освобождение. Инаури знал что я возобновлю свою деятельность и весьма не хотел бесславно уйти с поста на пенсию. т.к. Москва ему не простила бы мою “неисправимость”. Я был отправлен опять в Кочубей.

Находясь в ссылке я занимался научной работой и переводами, сверял Библию на разеых языках, перевел Евангелие от Матфея.

10 мая 1979 года, когда я был еще в ссылке, у меня родился сын. Я его назвал Георгием, в честь святого Георгия, покровителя Грузии.

6 июня 1979 года я был досрочно освобожден, по решению Президиума Верховного Совета ГССР и прибыл в Тбилиси.

ВНУТРЕННЯЯ ССЫЛКА И ДОМАШНИЙ АРЕСТ

После своего освобождения из ссылки я прошел через опыт, который является на мой взгляд, совершенно уникальным и непохожим на положение других преследуемых диссидентов в СССР. Это своеобразие, на мой взгляд, было обусловлено не только моей личностью и моим положением в обществе, но и особенностями ситуации в тогдашней Грузии и обстановки, которая сложилась в моей стране.

Власти убедились, что мой арест, заключение и ссылки и даже вынужденное “раскаяние” им не принесло желаемых результатов. Они не смогли меня лишить поддержки народа, интеллигенции и молодежи, хотя некоторые представители “красной” интеллигенции и старались очернить меня, как человека, сломавшегося под нажимом КГБ и сдавшим свои позиции.

Это опровергалось возобновлением мной диссидентской деятельности сразу же после освобождения, которую я вел хотя более умеренно, но достаточно эффективно.Недоверие ко мне, которое насаждали некоторые агенты КГБ вокруг меня быстро рассеялось и вокруг меня опять сплотилось диссидентское движение Грузии. К этому прибавилось веское слово Мераба Костава, который тогда уже находился в ссылке, в поселке Квиток Тайшетского р-на Иркутской области, *** и рекомендовал всем посещавшим его людям не доверять сплетням КГБ относительно меня и стать рядом со мной в борьбе за права человека и национальную независимость Грузии. “Тот кто сейчас против Звиада, тот против меня, против Грузии” – заявлял Мераб Костава и это подтверждалось его стихотворением “Брату во Христе”, посвященным мне, которое он прислал в Тбилиси из ссылки.

Кроме этого Шеварднадзе и его ЦК были вынуждены пойти на значительные уступки и выполнить требования нашей хельсинкской группы, в особенности в сфере Прав Человека (пытки в тюрьмах были прекращены, “специальный” второй корпус преобразовали в обычный) и в особенности в сфере церкви.

Как известно, одним из наших основных требований было возвращение народу религиозных прав, свободы религии, удаление из церкви агента “епископа” Кератишвили и его приспешников, которые вскоре были арестованы за ограбление церкви. На трон патриарха был возведен Илья второй, которого мы тогда поддерживали, т.к. не знали о его тайном сотрудничестве с КГБ, который был более лоялен к национальному движению на первых порах. Власти изменили всю церковную политику, прекратилось преследование молодежи за посещение церкви, прекратились комсомольские “рейды”, церкви наполнились прихожанами, верующие не преследовались более за религиозную пропаганду, за распостранение религиозной литературы, был основан религиозный журнал “Крест из лозы”, календарь превратился в богословский сборник. Появились священнослужители, которые не сотрудничали с КГБ и вели настоящие проповеди, одна за другой открывались новые церкви, рукопологались новые священники и епископы.

Однако власти не желали полностью сдать позиции в церкви и не желали выпускать ее из под своего контроля, сохраняли в ней много агентов КГБ, которые продолжали свои бесчинства, умножались также агенты среди паствы, которые вели слежку и деструктивную деятельность. от здесь то и ввязались в настоящую борьбу с ними я и мои единомышленники. Нашей целью было полное избавление церкви от опеки “уполномоченного Совета Министров СССР по делам религии (местному Совету Министров не доверяли), аппарат которого на самом деле представлял из себя церковную цензуру КГБ. Мы требовали также полного очищения церкви от агентов этого учреждения. Патриарх вел двойную игру, меня почти не принимал, ссылаясь на давление со стороны “уполномоченного”, но на определенные уступки все таки шел. Я добился открытия многих церквей, пострижения в монахи и рукоположения многих честных священнослужителей, хотя этот процесс временно застопорился, когда в 1983 году в СССР к власти пришел КГБ и Андропов стал генсеком и главой империи. Тогда и мое положение весьма ухудшилось, я был фактически подвергнут домашнему аресту, но об этом речь будет идти ниже.

Возвращаясь к вышесказанному, я должен сказать, что уже с 1979 года власти были весьма встревожены моей слишком тесной связью с церковной жизнью. Поэтому ЦК Компартии Грузии настаивал на моем восстановлении на прежнюю работу в институте грузинской литературы им Шота Руставели на должность старшего научного сотрудника. Это было обусловлено тем, что Шеварднадзе и КГБ опасались принятия мной духовного сана, т.к. я слишком тесно общался с духовенством и интенсивно посещал церковь, которая уже стала центром не только религиозного, но и национального и правозащитного движения. Это сделало бы меня более неуязвимым. Кроме этого, власти желали иметь средство давления на меня, зная бедственное материальное положение моей семьи (все мои публикации были приостановлены, я жил на проценты наследственного отцовского гонорара, книги которого издавались также с большими перебоями).

Восстановившись на работе я оказался в полной изоляции. Сотрудникам института запрещалось не только общаться со мной, но и здороваться со мной вообще. И лишь немногие смели нарушить этот запрет. Более того, в 1981 году, в кабинете директора, академика А.Барамидзе мне устроили судилище за посещение храма “Светицховели” и участие в молодежной демонстрации, которая имела место во дворе церкви и требовала расширить национальные и религиозные права грузинского народа. одновременно в мцхетской партийной газете была опубликована статья: “У терпения также есть границы или хулиганы в роли верующих”, где утверждалось, что я опять сбиваю с толку молодежь и за это должен понести кару. Мое положение все более начало походить на внутреннюю ссылку, машины КГБ везде преследовали не только меня, но и всех моих друзей и даже случайных знакомых, которых терроризовали и советовали порвать со мной все отношения, грозя увольнением с работы, исключением из вузов и даже арестом и расправой.

Окончательно убедившись, что я хотя и в более умеренной форме, но все таки продолжаю диссидентскую деятельность и разоблачение происков КГБ, власти начали предпринимать шаги. Начались вызовы в КГБ, которые на первых порах имели “мирный” и “дружелюбный” характер (детальное описание этих “бесед” см. ниже). Кроме этого началась моя новая судебная травля, на сей раз через гражданский суд. Уже в 1979 году я получил повестку из суда района им.Калинина, иск касался моей квартиры. Оказалось что я “незаконно” занимаю всю площадь отцовской квартиры и должен быть выселен из нее. Тяжба и арест на имущество длились 3 года, от постоянного судебного шантажа тяжело заболела моя жена и провела почти 2 года в больнице. Судебный иск был прекращен лишь после того, когда я в отчаянии пригрозил одному чиновнику КГБ что объявлю голодовку и публично откажусь от советского гражданства.

Одновременно по мере возможности я не оставлял страдающее грузинское население в Абхазии и Саингило (Азербайджанская ССР). Как известно, в Абхазской АССР с 1978 года началось беспрецедентное преследование и травля грузинского населения, которое там составляло 44% . Грузин изгоняли с родных мест, лишали работы, запрещали их прописку, отказывали в выделении земельных участков. Начались организованные убийства грузин, незаконные аресты, грузинские книги и учебники жгли публично, уничтожались памятники грузинских писателей, грузинский язык был объявлен вне закона, стирались надписи на грузинском языке.

Показательно, что “абхазскую карту” использовали против грузинского национального движения и лично против меня, когда я находился в тюрьме. Я информировался, как ни странно, о событиях в Абхазии моим следователями, которые “возмущенно” описывали мне эти события и намекали, что моя более лояльная позиция по отношению к советской власти может умилостивить Кремль и вопрос может быть решен в пользу Грузии (намекали лично на М.Суслова, которого лично посетил мой следователь).

Действительно, летом 1978 года, когда я был уже в ссылке, грузинам в Абхазии позволили принимать ответные меры. В Кочубей приехали ко мне сотрудники КГБ и проинформировали меня о митинге грузинского населения на стадионе в г.Гагра, где присутствовал Шеварднадзе и обещал грузинам выполнить их требования и просил успокоиться.

Однако все продолжалось по прежнему, более того, начались аресты лиц, устроивших эту демонстрацию. Например в 1980 году был арестован один из организаторов митинга А.Маркозия, якобы за “хищение”.

В это время я начал организовать протесты в Тбилилси в защиту грузинского населения, с требованием освободить А.Маркозия и навести в Абхазии порядок. Это движение переросло в демонстрацию 30 марта 1981 года в Тбилиси у дома правительства.

Мою борьбу тех лет отражают записи моих бесед в КГБ, которые я делал после каждого вызова и которые публикуются ниже.

Продолжение

Advertisements

კომენტარის დატოვება

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / შეცვლა )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / შეცვლა )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / შეცვლა )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / შეცვლა )

Connecting to %s